voroh.com
собрание разрозненных фактов
ok

infhist.voroh.com - Интернет проект Компьютерная история в лицах - это сайт, посвященный людям, внесшим весомый вклад в развитие вычислительной техники и информационных технологий.

далее...


comm.voroh.com - На сайте представлена классическая марксистская литература, публикации коммунистической направленности. В разделе "Фотоальбом" выложены плакаты и фотографии советских лет.

далее...


carroll.voroh.com - На сайте представлены наиболее известные произведения классика английской литературы Льюиса Кэрролла.

далее...

Нам предстоит разговор о будущем. Но рассуждать о будущих розах - не есть ли это занятие по меньшей мере неуместное для человека, затерянного в готовой вспыхнуть пожаром чаще современности? А исследовать шипы этих еще несуществующих роз, выискивать заботы праправнуков, когда мы не в силах управиться с изобилием сегодняшних, - не покажется ли все это попросту смешной схоластикой?

Станислав Лем, "Сумма технологии"



Реклама
  • детская поликлиника 42 справка для бассейна
  • В. В. Рубцов, А. Д. Урсул, Проблема внеземных цивилизаций


    Г л а в а I

    ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ И СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ
    ПРОБЛЕМЫ ВНЕЗЕМНЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ




    § 1. Истоки проблемы


    В проблеме ВЦ в настоящее время сложилась ситуация, близкая к кризисной. С одной стороны, продолжаются теоретические разработки в области межзвездной связи, предлагаются новые — как реализуемые в ближайшем будущем, так и перспективные — методы связи1, планируются и осуществляются эксперименты по поиску сигналов внеземных цивилизаций2. С другой стороны, отрицательные результаты таких экспериментов в значительной мере подрывают доверие к теоретическим разработкам и заставляют исследователей пересматривать основы, на которых эти разработки базируются. Наиболее крайний вариант такого пересмотра — отрицание самого существования ВЦ (точнее — принятие гипотезы, что ВЦ не существуют)3 — может показаться неоправданно поспешным, но у него есть свои причины. Хотя безуспешные исследования даже значительного количества звезд в широком диапазоне частот не позволят со всей определенностью заключить, что около этих звезд нет цивилизаций (можно будет лишь сказать, что нет сигналов), это явится некоторым основанием, оправдывающим «элиминацию ненаблюдаемых». Конечно, подобная элиминация будет относительна и условна, но у эмпирических данных есть свои — как минимум психологические — преимущества перед гипотетическими построениями (в данном случае — касающимися возможности существования ВЦ).

    Сейчас мы еще не можем сказать, что исследовано «значительное число звезд в широком диапазоне частот», но нельзя и полагать, что вероятность успеха экспериментов с течением времени возрастет. Оптимистическая оценка перспектив поиска, предусматривающая развертывание соответствующих систем (проект «Циклоп»; неограниченно наращиваемый космический радиотелескоп и т. п.) и существенное изменение стратегии экспериментальных работ4, нуждаются все же в более серьезном обосновании, чем имеющееся на данный момент. Чтобы понять, как сложилась такая ситуация, обратимся к истории изучения проблемы ВЦ5.

    Эта проблема является современной формой существования древних и более общих проблем — проблемы множественности обитаемых миров и проблемы множественности миров вообще. Когда речь идет о «мире в целом», о мире как совокупности всего сущего, возможность существования «другого мира» исключается самой постановкой вопроса. Если же под миром мы подразумеваем лишь материальный, чувственный мир, ответ на вопрос о его единственности однозначно определяется философской позицией исследователя. Для материалиста очевидна единственность материального мира, для объективного идеалиста (и — шире — для человека, разделяющего религиозно-спиритуалистические концепции), напротив, очевидно существование «иного», идеального мира, первичного по отношению к миру материальному.

    Вопрос о множественности миров (и в первую очередь — миров обитаемых — более узкий, но одновременно более конкретный и «богатый») в истории человеческого познания ставился обычно в менее философском плане — как вопрос о возможном существовании материальных миров, подобных тому, в котором живет человек, но отличающихся пространственно-временным расположением и некоторыми частными характеристиками. При этом, естественно, представление об ином мире существенно зависело от представлений о мире этом — его строении, особенностях, месте во Вселенной. Практически любая развитая мировоззренческая система — даже столь замкнутая и геоцентричная, как система взглядов средневекового христианства, — позволяет сформулировать вопрос о множественности миров6, но отнюдь не каждая система допускает положительный ответ на него. Как отмечает Л. В. Фесенкова, принятие или отрицание этого тезиса не определяется исходной философской позицией исследователя (можно привести многочисленные примеры, когда спиритуалисты защищали тезис о множественности миров, а материалисты отвергали его), а «зависит от совокупности основных принципов, обеспечивающих построение общей картины мироздания»7.

    С первой частью этого положения •— отсутствием жесткой связи между идеей множественности миров и одним из двух главных философских направлений — нельзя не согласиться. Упоминание же «совокупности основных принципов» представляется несколько неопределенным и не отвечающим на центральный вопрос: что является основанием для выбора той или иной («множественной» или «уникальной») модели мира. Объяснять предпочтение, оказываемое в рамках некоторой культуры данной модели мира, исходя из самой модели, вряд ли логично; основания для такого выбора должны носить более широкий характер — философский, или, говоря точнее, общемировоззренческий (очевидно, что мировоззрение и модель мира — отнюдь не одно и то же). В частности, для выбора между признанием и отрицанием иных миров весьма существенно, рассматривается ли материальный мир как неисчерпаемый, качественно бесконечный или же как ограниченный по своим возможностям и проявлениям. В первом случае идея множественности миров является естественной и необходимой, во втором она носит случайный, искусственный характер. Именно поэтому средневековый схоласт, для которого чувственный мир есть лишь временное творение бога, даже поставив вопрос о существовании других миров, склоняется к отрицательному ответу на него, а пантеист Дж. Бруно, который рассматривает природу сквозь призму ее бесконечности, «равномощности» божеству, приходит к противоположному выводу. Аналогичным образом для материалиста-диалектика идея множественности миров выглядит значительно более убедительно, чем для последовательного позитивиста, третирующего общефилософские вопросы (и среди них вопрос о характеристиках мира в целом) как метафизические и, следовательно, неосмысленные.

    С другой стороны (и это показательно как иллюстрация относительной независимости идеи множественности миров от философского кредо ее сторонников), теолог может аргументировать свое выступление в поддержку концепции множественности миров ссылкой на всемогущество и неисчерпаемость бога. «Грешно и, вместе с тем, безумно было бы думать, — писал в III в. н. э. Ориген, — что божественная сущность пребывала в покое и бездеятельности и было время, когда... всемогущество ее ничем не проявлялось. <...>Что касается меня, то я скажу, что бог приступил к своей деятельности не в то время, когда был создан наш видимый мир, и ... до начала вселенной существовала другая вселенная»8.

    Разумеется, форма проявления идеи множественности миров менялась в зависимости от уровня познания человеком Вселенной. Будучи вполне спекулятивной на донаучном этапе познания (Лукреций, к примеру, не догадывался об истинной природе звезд и выносил «иные миры» за пределы мира видимого9), она существенно трансформировалась на этапе коперниканской революции. «Иные миры» стали пониматься сначала просто как иные околосолнечные планеты, а затем и как планетные системы других звезд. Это, с одной стороны, придало идее множественности миров определенный научный статус, а с другой — значительно сузило ее первоначальный смысл. Наряду с иными мирами, существующими «сейчас где-то» (и «когда-то где-то»), средневековые мыслители рассматривали также миры, которые могут (или могли) существовать «здесь когда-то» и «здесь сейчас»10. Последний вариант (так называемые «параллельные миры») не мог найти своего эквивалента в ньютонианской картине мира; он был вытеснен из науки и сохранялся большей частью в оккультно-мистических учениях с их астральными и ментальными сферами и «планетными цепями»11. Только в последнее время мы наблюдаем процесс синтеза идеи множественности миров в ее широком понимании с современной научной картиной мира в таких концепциях, как теория фридмонов12, гипотеза о «топологических ручках», связывающих «два разных цикла вселенной Фридмана»13, и т. п. Как отмечает В. В. Казютинский, «концепции уникальности нашей цивилизации в уникальной... Вселенной оказывается возможным противопоставить концепцию множественности цивилизаций в потенциально бесконечном множестве вселенных»14.

    Мы, однако, ограничимся классическим вариантом проблемы ВЦ, в котором возможное существование «иных вселенных» не принимается во внимание. Еще более сужая предмет нашего анализа, добавим, что мы будем рассматривать «логизированную историю» научного изучения проблемы ВЦ (донаучный и вненаучный подходы к этой проблеме сами по себе интересны и заслуживают внимания — как любые явления культуры, показательные для «интеллектуального климата» той или иной эпохи, — но они выступают в большей степени предметом культурологического и социально-психологического, чем методологического исследования).

    Проблема ВЦ в ее научной форме существования есть результат «проецирования» общемировоззренческой проблемы множественности обитаемых миров на научную картину мира. Можно было бы сказать — на современную научную картину мира, но главное в другом. Сомнительно реальное существование общенаучной картины мира в принятом нами значении (как синтеза естественно- и общественнонаучной картин): под таковой обычно понимается естественнонаучная картина мира — изображение его как поля действия безличностных, «вполне объективных» законов. В этом смысле постановка проблемы ВЦ во «Вселенной Ньютона» немногим отличается от ее постановки во «Вселенной Эйнштейна — Фридмана». Здесь, конечно, налицо определенное противоречие — явно «личностные» системы (космические цивилизации) «проецируются» на «принципиально безличностный» фон — и в процессе развития проблемы это противоречие себя проявило; но в обращении с проблемой множественности обитаемых миров наука располагала и располагает лишь теми средствами, той понятийной сетью и системой принципов, которые в ней выработаны.

    Разумеется, формирование научной проблемы ВЦ не было каким-то одномоментным событием — оно происходило совместно с развитием самой науки, и вряд ли его можно считать уже завершенным. За последние годы у нас в стране и за рубежом появилось немало работ, в той или иной степени посвященных разработке теории науки15, но вряд ли можно сказать, что такая теория уже создана или же вот-вот будет создана. Вместе с тем в ряде работ по логике, истории и методологии науки высказаны идеи, которые до известной степени могут служить ориентиром в массе эмпирических фактов, накопленных в процессе конкретных науковедческих исследований. Прежде всего это относится к концепциям Т. Куна и И. Лакатоса.

    В модели развития науки, разработанной Т. Куном16, центральными являются понятия «научное сообщество», «парадигма», «нормальная наука», «аномалии», «кризис» и «научная революция». Под парадигмой Кун понимает систему явных и неявных методологических и социально-психологических регулятивов, общую для всех членов данного исследовательского сообщества. Такими регулятивами служат в первую очередь «признанные всеми научные достижения, которые в течение определенного времени дают научному сообществу модель постановки проблем и их решений»17. Чтобы избежать неоднозначности в широком и узком употреблении понятия парадигмы, Кун впоследствии заменил его понятием «дисциплинарная матрица», сохранив прежний термин для «общепринятых образцов» как одного из компонентов этой «матрицы». Нам, однако, представляется более точным говорить о парадигме как о модели решения задач (что подразумевает не только некоторые технические приемы, но и определенную картину мира, философские представления о специфике научного познания вообще и т. д.), основывающейся на некотором образце.

    В начальный период развития той или иной области исследований в ней может существовать множество школ и направлений, конкурирующих между собой и претендующих на лидерство. Постепенно, однако, одна из этих школ может добиться столь значительных успехов, что ее принципы, методы и теории начинают рассматриваться как единственно верные и создающие возможность для постижения сущности изучаемых явлений. Возникает парадигма, регулирующая дальнейшие исследования и конституирующая данное научное сообщество как профессиональное объединение. Парадигма задает образцы так «внутренней» так и «внешней» научности постановки и решения задач, тем самым «стыкуя» данное сообщество с научным сообществом в целом, с его «метапарадигмой».

    В процессе исследований, ведущихся в рамках принятой парадигмы и объединяющихся понятием «нормальная наука», ученый имеет дело преимущественно с теми проблемами («головоломками») , успешное решение которых гарантируется самой их постановкой и которые не содержат в себе (по крайней мере, априори) никаких опасностей для господствующей парадигмы. Более того, факты, не вписывающиеся в парадигму, на этапе ее расцвета просто не принимаются во внимание и не служат основанием для сомнений в ней.

    С течением времени, однако, количество таких аномалий и их значение возрастают, что в конце концов приводит область исследований в кризисное состояние. Ученые осознают неспособность старой парадигмы справиться с возникшими затруднениями, но еще не могут предложить альтернативного подхода, с помощью которого удалось бы объяснить аномалии. Наступает период «экстраординарного исследования», не случайно описанный Куном в очень общих чертах: возникновение новой парадигмы является частным случаем научного творчества, проблема которого находится еще дальше от своего решения, чем проблема структуры и законов развития науки. Так или иначе, кризис разрешается «научной революцией», которая вводит в оборот новую парадигму; причем, согласно Т. Куну, принятие ее научным сообществом есть процесс, аналогичный «обращению в новую веру» и не объяснимый исключительно «рациональными» достоинствами нового взгляда на старый предмет исследования. Новая парадигма достигает расцвета, определенное время направляет исследовательскую деятельность сообщества, а затем цикл «нормальная наука» — «кризис» — «научная революция» повторяется снова.

    Т. Кун, таким образом, исходит из «монополистской» точки зрения на науку, предполагающей, что в данный момент в рамках определенной области исследования один и только один подход расценивается как «подлинно научный» и заслуживающий серьезной «эзотерической» работы. Сменяющие друг друга парадигмы, на его взгляд, несоизмеримы, и лишь наивностью ученых можно объяснить распространенное мнение о том, что, например, механика Ньютона есть частный случай механики Эйнштейна. На самом деле это не просто две теории, но два различных способа видения мира, которые даже в пределе не могут быть сведены друг к другу.

    В отличие от Т. Куна И. Лакатос предложил «плюралистическую» концепцию развития науки, предполагающую, что основной формой такого развития является конкуренция между исследовательскими программами. Программа «включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избранному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры... Ученый видит аномалии, но поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их»18. Кроме того, существует «негативная эвристика», позволяющая при необходимости перестраивать «защитный пояс», оставляя нетронутым «жесткое ядро».

    В «войне на изнурение», которую ведут между собой две или более исследовательские программы, относящиеся к одной области исследования, постепенно побеждает прогрессивная программа (предсказывающая факты — в отличие от объясняющей их задним числом регрессивной исследовательской программы). Очевидно, что конкурирующие программы должны быть сравнимы и «равным образом научны» — в противном случае конкуренция невозможна.

    Нетрудно заметить как общие моменты в концепциях Куна и Лакатоса, так и их существенные различия. И парадигма, и исследовательская программа — суть некоторые методологические конструкции, регулирующие научно-исследовательскую деятельность. «Неизменяемая часть» парадигмы, сохраняющаяся при всех ее локальных модификациях, представляет собой аналог «жесткого ядра» исследовательской программы; кризис парадигмы напоминает регрессирующую стадию развития программы; выбор между парадигмами в какой-то мере эквивалентен выбору между программами. На этом основании Т. Кун не раз подчеркивал близость своей концепции и концепции И. Лакатоса19, однако последний с ним не соглашался20. Действительно, в отличие от несоизмеримых и сменяющихся парадигм исследовательские программы соизмеримы и существуют параллельно: более того, ученый в принципе может работать одновременно в рамках нескольких программ. Для Т. Куна парадигма как образец научности единственна, для И. Лакатоса конкурирующие программы «одинаково научны». Парадигмы не конкурируют не только по причине их несоизмеримости, но еще и потому, что они разделены «периодами кризиса» и по существу даже не взаимодействуют между собой. Выбор парадигм — явление преимущественно социально-психологического характера («обращение»); выбор исследовательских программ обусловливается в основном их объективными характеристиками (хотя и И. Лакатос признает возможность «рациональной» защиты регрессирующей программы).

    Итак, при всем сходстве их строения и роли в науке существенное различие между парадигмами и исследовательскими программами заключается в том, что первые несоизмеримы и сменяются, тогда как вторые соизмеримы и конкурируют. Нам представляется, что обе концепции в той или иной степени ограничены.

    Т. Кун, к примеру, явно преувеличил несоизмеримость парадигм, «не заметил» диалектичности процесса их смены, момента «сохранения достигнутого» в их взаимном отрицании. Видимо, это связано с акцентом, который он делает на субъекте исследования (научном сообществе) в ущерб исследуемому объекту (той или иной области материального мира), что мешает различать объективный прогресс науки ( = приближение к истине) и изменения в науке (которые могут на определенном этапе носить и регрессивный характер). Кроме того, существует некоторая метапарадигма (не обязательно выраженная эксплицитно — что, впрочем, верно и для «просто парадигмы»), которая объединяет науку как целостный социокультурный феномен и в рамках которой сравнимы любые «внутринаучные» парадигмы (хотя сравнимость эта, разумеется, уже иного порядка, чем сравнимость парадигм, относящихся к одной области исследования).

    И. Лакатос явно склонен игнорировать ситуации, когда реально существует лишь одна исследовательская программа, никакой конкуренции не наблюдается, но развитие науки тем не менее продолжается. Причем не всегда эта программа оказывается (ретроспективно) верной. На протяжении долгого времени были «монополистами»: в астрономии — теория Птолемея, в физике — динамика Аристотеля, в химии — теория флогистона... Мы, однако, не можем, не входя в противоречие с установившимся смыслом понятий, сказать, что парадигма — это единственная исследовательская программа, а программа — это парадигма в состоянии конкуренции (что было бы привлекательно с точки зрения сближения концепций Куна и Лакатоса). Если все же мы желаем учесть лучшие стороны обеих концепций и признаем, что понятия парадигмы и исследовательской программы имеют реальные корреляты в науке, мы вынуждены допустить, что они представляют собой разные точки зрения на «нечто третье», не подпадающее целиком ни под одно из этих понятий. Чтобы понять природу этого «третьего», рассмотрим (по необходимости кратко) структуру и функции науки.

    Наука в целом представляет собой специфическую систему познавательной деятельности человечества, непосредственным субъектом которой является научное сообщество. Специфичность науки как особой (но, разумеется, не единственно возможной) формы познания кроется прежде всего в научном методе — в той «пытке экспериментом», которая позволяет выделить повторяющиеся, «автоматизированные» моменты из всего богатства связей и свойств объективной реальности21. Хотя в строгом смысле такое понимание научного метода применимо лишь к «физико-математическому естествознанию» (как наиболее развитой «части» науки нового времени) в известной мере идеал «безличного закона» характерен и для научного познания в целом. Возникнув на основе «абстрактно-формального» способа практической деятельности22, наука познаёт природу в соответствующем деятельностном «сечении», формируя таким образом свой предмет изучения.

    Помимо субъекта, предмета, средств и способа познания в систему науки как деятельности входят также «живая деятельность» (научное исследование) и ее результат — знание, фиксируемое в массиве публикаций и в общественном сознании социума. Противоречие между отдельными компонентами наличного знания либо между знанием и общественными потребностями создает проблемную ситуацию; осознание же последней субъектом научно-познавательной деятельности выражается в научной проблеме. «Общая проблемная ситуация» в науке — это противоречие между существующей научной картиной мира (как идеальной и всегда неполной моделью) и реальным миром, содержание которого богаче любой модели. Очевидно, что эта «глобальная» научная проблема существует лишь как общее в системе «локальных» научных проблем, основанных на некоторых частных противоречиях.

    Таким образом, научно-познавательная деятельность есть деятельность по выдвижению и решению научных проблем23. Система проблем оказывается важнейшей (хотя, разумеется, не единственной) подсистемой науки. Соответственно постановка проблемы, представляющая собой комплекс явных и неявных регулятивов, которые направляют процесс решения, занимает центральное положение в структуре научной деятельности. В этот комплекс входят как всеобщие, общенаучные и даже метанаучные правила и принципы, так и регулятивы меньшей степени общности — особенные (охватывающие ряд «близких» проблем) и единичные (в каком-то смысле наиболее важные, так как именно они «индивидуализируют» данную постановку). Постановка проблемы в указанном выше смысле (как относительно самостоятельного элемента науки — в отличие от подпроблемы) проявляется, на наш взгляд, в одной «системе координат» как парадигма, а в другой — как исследовательская программа. В самом деле, если придать постановке проблемы такое важное методологическое значение, то она окажется не просто одним из моментов или этапов развития проблемы на пути ее решения, а такой ее характеристикой, которая в значительной степени предопределяет ее решение. Не случайно многие ученые считают, что правильная постановка проблемы — это существенная часть ее решения, поскольку постановка проблемы задает ориентиры и регулятивы, общие для всех членов исследовательского коллектива, решающего проблему (парадигма, по Куну), содержит в себе «жесткое ядро», «позитивные эвристики», исходные гипотезы и принципы (исследовательская программа, по Лакатосу).

    В методологии науки еще не установилось соотношение между понятиями «проблема», «парадигма» и «исследовательская программа», и мы хотели бы обратить внимание на их взаимосвязь и относительность. Наиболее общим понятием, включающим все эти компоненты, является понятие научной деятельности, в которой при решении той или иной научной проблемы могут быть свои постановки ее, меняющиеся с течением времени, включающие в себя соответствующие парадигмы и исследовательские программы. Вместе с тем методолог, который, следуя Куну или Лакатосу, принял в качестве основополагающих последние понятия, может считать, что парадигмы и исследовательские программы включают в себя и постановки проблем. Выбор фундаментальных понятий зависит, таким образом, как от «системы координат», принятой методологом науки, так и от масштаба и фундаментальности денотатов соответствующих понятий.

    Мы будем употреблять понятие «постановка проблемы» как более общее по сравнению с понятиями «парадигма» и «исследовательская программа», приписывая ему соответствующее методологическое преимущество. Это в значительной степени обусловлено тем, что мы исследуем проблему ВЦ, носящую комплексный и междисциплинарный характер, т. е. в данном случае «проблемному видению» науки и научной проблеме придаем большее значение, чем ее дисциплинарной организации. На наш взгляд, понятия парадигмы и исследовательской программы в концепциях их авторов больше тяготеют именно к дисциплинарному образу науки. Решение научных проблем в рамках отрасли знания — одно, а решение крупных междисциплинарных и общенаучных проблем — уже другое, и это должно отражаться в используемых понятиях. Понятия проблемы и ее постановки, как видим, больше ориентированы на междисциплинарные исследования.

    Уместно обратить внимание и на то, что понятие «постановка проблемы» весьма близко к понятию «стратегия», которому в проблеме ВЦ также придается большое значение (см. работы Н. С. Кардашева). Под стратегией мы понимаем комплекс общих установок, средств и ориентаций деятельности (в данном случае научной), направленных на решение фундаментальных проблем и рассчитанных на длительную перспективу24. Учитывая эту близость понятий, мы не исключаем возможности, что понятие «стратегия научного поиска» может оказаться тем более общим понятием, которое объединит все три рассмотренных понятия.

    Заметим, что в условиях, когда одна и та же проблема может существенно по-разному формулироваться и ставиться, смысл выражения «система проблем» (и даже выражения «одна и та же проблема») отнюдь не очевиден. Единственное «свойство», связывающее между собой различные проблемы, — их научность: это проблемы, поставленные в соответствии с научным методом. Различные же постановки одной и той же проблемы имеют свой инвариант в виде метапостановки (не обязательно эксплицитно выраженной, но всегда «подразумевающейся» и лежащей в основе общезначимой — для данного сообщества — формулировки проблемы). Под метапостановкой мы понимаем проекцию проблемы на текущую научную картину мира или по крайней мере на «общепринятое» в этой картине (ибо единая НКМ, разделяемая всем научным сообществом, — это довольно грубая идеализация реального положения вещей).

    В соответствии со сказанным выделяется и базовый уровень организации науки как системы деятельности — область исследования, конституируемая метапостановкой некоторой локальной проблемы. Более низкий уровень организации, конституируемый постановкой той же проблемы, можно назвать исследовательским горизонтом. Область исследования в общем случае состоит из ряда исследовательских горизонтов, конкурирующих между собой или дополняющих друг друга. В свою очередь постановки подпроблем (в рамках определенной постановки проблемы) конституируют направления исследований.

    Очевидно, что понятие области исследования соотносительно с выбором «базовой» проблемы. Первая и вторая постановки, о которых пойдет речь в следующем параграфе, для проблемы ВЦ как области исследования — это исследовательские горизонты, но для более общей проблемы множественности обитаемых миров они будут лишь направлениями исследований, а вся проблема ВЦ — исследовательским горизонтом, наряду с которым может существовать исследовательский горизонт «проблема параллельных миров».

    Хотя проблемная ситуация в науке и существует объективно, она может по-разному осознаваться и формулироваться различными исследователями. Период «индивидуальных» постановок проблемы, сравнимых лишь по их «внутринаучному» характеру (который, впрочем, не всегда в этой ситуации строго выдерживается), соответствует допарадигмальной стадии развития области исследования по Т. Куну. Это стадия «генерации идей», большинство которых в результате взаимной конкуренции постепенно отсеется, а меньшинство даст жизнь одной или нескольким «общезначимым» постановкам данной проблемы. Кроме того, часть идей будет оттеснена на периферию научного исследования, но сохранится как потенциальный источник обновления постановки проблемы в случае тех или иных серьезных затруднений.

    Однако не всегда эксплицитная постановка проблемы в целом имеет место; нередко сущность проблемы осознается только в процессе ее решения, а иногда — лишь ретроспективно25. Тем не менее модель «правильного» решения — «имплицитная постановка» — существует и в этом случае. Основанием для нее служит успешное решение (или же успешная — т. е. соответствующая общенаучным нормам и оцениваемая на этом основании как оправданная и перспективная — постановка) некоторого частного вопроса из данной области исследований. Термин «парадигма» в строгом смысле и должен применяться по отношению к такой «имплицитной постановке», однако и явная, эксплицитная постановка проблемы может рассматриваться как парадигма по отношению к постановкам подпроблем. Для иных постановок проблемы, сравнимых с данной постановкой (т. е. подпадающих под некоторую общую для них метапарадигму), она будет являться исследовательской программой. Заметим, что такие программы могут не только конкурировать между собой, но и дополнять друг друга. В последнем случае они являются частями более общей — возможно, не осознаваемой на данном этапе — постановки проблемы.

    По мнению И. Лакатоса, прогрессивность программы выявляется лишь в сравнении ее с программой-конкурентом: «Если бы не было программы Эйнштейна, ньютоновская программа могла бы все еще считаться прогрессивной»26. На самом деле это не совсем так. Объяснительные возможности программы имеют самостоятельную ценность, и невозможность объяснить даже задним числом (не говоря уже о том, чтобы предсказать) значительное количество фактов сильно подрывает ее «авторитет». Правда, в отсутствие продуктивной программы-конкурента у научного сообщества просто «нет выхода» и оно пытается по мере возможности сохранить и модифицировать существующую программу. Но вместе с тем наличие серьезных аномалий существенно облегчает процесс выдвижения качественно новых идей. В этом случае сообщество бывает в большей мере (сравнительно с периодом «нормальной науки») «настроено» на необходимость значительных изменений в постановке проблемы и оказывает заметно меньшее сопротивление инновациям.

    Иными словами, пока исследовательская программа сильна и прогрессивна (объясняет известные факты и предсказывает неизвестные), она вытесняет не только отдельные (и почти всегда присутствующие) аномальные факты, но и альтернативные программы. Потеря же ею потенции развития (ослабевание предсказательной силы, появление ad hoc гипотез и т. д.) открывает возможность к возрождению старых программ-конкурентов и появлению новых. Конкуренция между ними идет как на «рациональном» уровне (сравнение предсказательных возможностей постановок) , так и на уровне «социально-психологическом» (связанном с необходимостью замены «жесткого ядра» программы, что всегда трудно, даже если «внешние причины» множатся). Совокупность этих движущих сил и приводит к замене господствующей постановки проблемы на новую, вытеснению конкурентов «на обочину» области исследования и «квазимонопольному» ее развитию.

    Разумеется, не исключены и случаи, когда одновременно длительное время существует и развивается несколько сравнимых по «влиянию» постановок, но в конечном итоге одна из них выходит на передний план (в этом, собственно, суть и цель конкуренции программ). Так или иначе, в развитии области исследования имеются как этапы «постановочной монополии» (конкуренты, если и существуют, то не принимаются во внимание), так и этапы «постановочной конкуренции». Вопреки «парадигмальной» модели Куна постановки проблемы сравнимы (хотя и не обязательно тривиальным образом); вопреки «программной» модели Лакатоса параллельное существование нескольких постановок отнюдь не обязательно.

    Теперь, когда мы построили некоторую «рабочую» модель развития области исследования, мы можем вернуться к истории проблемы ВЦ. Еще раз подчеркнем, что для обозначения постановки научной проблемы в аспекте ее относительной изолированности, обращенности «внутрь» себя, к системе подпроблем мы будем использовать термин «парадигма», а для обозначения постановки научной проблемы в аспекте ее конкуренции с другими постановками — термин «исследовательская программа». Такое разделение представляется оправданным уже хотя бы потому, что понятие «постановка проблемы» само по себе в этом отношении «нейтрально»; говорить же просто о «конкуренции парадигм» или о «программе как модели решения задач» значит также входить в противоречие с первоначальным смыслом этих терминов.

    Выше мы отмечали, что научная проблема ВЦ возникает в результате «проецирования» общемировоззренческой идеи множественности обитаемых миров на научную картину мира. Таким образом, проблема ВЦ не могла возникнуть раньше, чем была создана первая научная — механическая — картина мира, зарождение которой приходится на начало XVII в., а расцвет—на XVIII в. Важную роль в процессе формирования проблемы сыграла деятельность Дж. Бруно, в работах которого философские и конкретно-научные аспекты проблемы ВЦ еще слиты в синкретическом единстве, но который уже учитывал в своих построениях достижения коперниканской научной революции27. В последующие 400 лет общая тенденция развития проблемы ВЦ заключалась в относительном повышении роли естественнонаучного ее аспекта в ущерб гуманитарному и философскому аспектам, что, с одной стороны, позволило «ввести» ее в науку не только идейно, но и «организационно», а с другой — привело к явному обеднению ее первоначального содержания. В этом плане подход Бруно еще достаточна «богат», и намечающаяся ныне новая, «синтетическая» постановка проблемы ВЦ (о которой речь пойдет в § 3 данной главы) является в каком-то смысле возвращением к нему,—но возвращением на новом уровне, впитавшем в себя многие достижения науки нового времени.

    Ученые XVII в., размышлявшие над проблемой ВЦ28, искренне желали поставить её на твердый фундамент эмпирических данных и научных законов, что, однако, было в тот период явно неосуществимо. Наука, уровень которой был достаточен для формулирования проблемы ВЦ (пусть не в «полном» ее объеме, нолишь в некоторых наиболее «очевидных» аспектах), не могла предложить четко очерченных рамок для ее постановки и изучения. Исследователь был свободен принимать почти любые допущения (которые чаще всего не имели никакой связи с исходными гипотезами других исследователей) и рассуждать в границах, которые он устанавливал для себя сам. Кроме того, отсутствовал общепринятый (или скорее —общеприемлемый) метод эмпирического решения этой проблемы. Идеи таких методов выдвигались; достаточно рано было осознано, что их можно описать тремя словами: наблюдения, связь, полеты; но идеи эти далеко опережали достигнутый уровень науки и техники. Тем не менее ученые XVII—XVIII вв. предвосхитили многое из того, что впоследствии нашло свое место в практических поисках ВЦ. Б. Фонтенель, к примеру, писал: «Искусство летать только что народилось; оно усовершенствуется, и в один прекрасный день мы окажемся на Луне. < . . . >

    Луножители больше нас приспособлены к этому ремеслу. А ведь неважно, мы ли отправимся туда или они прибудут к нам на Землю. И тогда мы окажемся в положении американцев, которые не могли себе представить, что можно плавать, хотя на другом конце света уже отлично плавали.

    — Но тогда жители Луны должны были бы уже к нам явиться?..

    —Европейцы попали в Америку лишь через шесть тысяч лет... Им понадобилось все это время для усовершенствования навигации; после этого они смогли переплыть океан. Луножители, возможно, умеют уже совершать небольшие путешествия по воздуху. <....> Когда они приобретут больше сноровки и опыта, мы их увидим, и один бог знает, как мы будем поражены»29.

    К. Гаусс в 1820 г. предложил использовать для сигнализации обитателям иных планет гигантские изображения геометрических фигур30. При этом он исходил из допущения, что именно геометрические (и вообще математические) понятия должны быть общими для различных обитателей Вселенной. По существу именно такой подход лег в основу многих современных работ по радиопоиску ВЦ.

    Вместе с тем даже теоретически обоснованные проекты подобного рода оставались скорее «иллюстрацией возможности»; вопрос об их реализации всерьез никогда не ставился. Акцент делался не столько на «гносеологическом», сколько на «онтологическом» аспекте проблемы — на необходимости существования иных обитаемых миров. Доводы в пользу такой необходимости поставляли, с одной стороны, механическая картина мира, рассматривавшая Вселенную как строго детерминированную (в лапласовском смысле) систему31, а с другой — философия и богословие. Последнее играло немаловажную роль. Как отмечает К. Фламмарион, нередко «ревностнейшие поборники этой идеи старались проводить убеждения свои не путем физической или физиологической аргументации, но путем более или менее легкого соглашения их доктрины с духом христианства. Дело шло не столько о вопросе, обладают ли другие миры такими условиями жизни, каковы воздух, вода, деятели теплотворные и световые и проч., сколько о том, нет ли в Библии текста, которым допускались бы подобные мысли»32.

    Широкое привлечение подобной аргументации, частая апелляция к «здравому смыслу» (известная фраза Метродора Хиосского о «поле» и «колоске» повторялась с теми или иными вариациями десятки раз) вкупе с низким уровнем знаний о сущности жизни и разума, а также о физических условиях на планетах Солнечной системы не позволяли выработать единую общепринятую постановку проблемы. «Сколько предположений высказано об обитателях планет... — писал К. Фламмарион. — Какие разнообразные фантазии созданы по этому поводу, какими странными существами мечтатели наделили различные миры нашей солнечной системы! Одни пользовались образцами древней мифологии или таинственными указаниями астрологии; другие руководились болезненным мышлением или целым рядом сложных систем; третьи, наконец, грезили без всяких систем и оснований и создавали живых существ каждый по своему вкусу»33.

    С некоторой долей условности мы можем выделить три этапа допарадигмального состояния проблемы ВЦ: ранний (начало XVII в. — середина XVIII в.), средний (середина XVIII в. — конец XIX в.) и поздний (первая половина XX в.). Хотя общая характеристика этого состояния, данная выше, приложима ко всем этапам, они отличаются друг от друга. Пополнялись знания о космосе и Солнечной системе, повышалась общая культура научного мышления... На раннем этапе еще весьма сильна связь формирующейся научной проблемы ВЦ с преднаучным периодом ее существования. Это видно и по форме работ (нередко обсуждение серьезных вопросов вплетено в ткань явной фантастики или же «разбавлено» более или менее «легкомысленными деталями — таковы сочинения С. Сирано де Бержерака, Ф. Годвина, Д. Гонзалеса, даже знаменитые «Рассуждения о множественности миров» Б. Фонтенеля), и по их содержанию — в них много наивного, произвольного, безосновательного. Но уже И. Кант в своей «Всеобщей естественной истории и теории неба» (1755 г.) пытается построить логически обоснованную систему взглядов на сравнительные особенности обитателей различных планет. Общий вывод в достаточной мере фантастичен — чем дальше от Солнца находится планета, тем более совершенны должны быть ее жители34,— но показателен уже сам факт обращения одного из крупнейших философов нового времени к этой теме.

    Для среднего этапа допарадигмального состояния проблемы ВЦ характерно относительное увеличение роли научных доводов в дискуссии о внеземной жизни. Весьма показательны в этом отношении работы К. Фламмариона35. Ориентируясь в целом на мировоззренческий анализ проблемы множественности миров, он одновременно уделяет значительное внимание изложению основных достижений астрономии и старается избегать противоречий с установленными научными фактами. Вообще роль К. Фламмариона в развитии проблемы ВЦ, как нам кажется, порой недооценивается. Нередко его вклад в науку ограничивают популяризацией астрономии; на самом деле занятия астрономией были для ученого второстепенными по сравнению с занятиями проблемой обитаемости иных миров. Будучи человеком глубоко верующим, К. Фламмарион в рассмотрении этой проблемы исходил прежде всего из представления о целесообразности мира как «божьего творения» и о существовании «стройного мирового плана», которому следует Вселенная в своем развитии. По-видимому, нет особой необходимости специально останавливаться здесь на ошибочности этих положений; но примечательно, что, отталкиваясь от них, К. Фламмарион пришел к выводам, которые — при соответствующей интерпретации — могут быть приняты и в рамках диалектико-материалистического мировоззрения. Это еще раз подтверждает справедливость известного ленинского тезиса о том, что «умный» идеализм ближе к «умному» (диалектическому) материализму, чем материализм метафизический36.

    В частности, на основе представления о сущностном единстве Вселенной и ее обитателей К. Фламмарион одним из первых сформулировал положение о сравнимости «различных человечеств» по уровням развития: «...Все человечества, населяющие различные планеты, составляют одну общую, связную цепь мыслящих существ... < . . . > Во всей вселенной человечества не остаются на той же ступени развития; они поднимаются все выше, они создают среди звездных миров бесконечное разнообразие...»37.

    Хотя работы К. Фламмариона в целом нельзя назвать научными, в них уже заметно желание не только учитывать достижения науки, но и искать с ее помощью решение проблемы. Следующий шаг в этом направлении сделал П.Лоуэлл, начавший в 1894 г. длительные исследования Марса с целью установить, существует ли на этой планете разумная жизнь38. По сути дела работы П. Лоуэлла представляли собой первую в истории науки попытку обнаружить ВЦ, зафиксировав проявления ее крупномасштабной инженерной деятельности. «Каналы» Марса казались достаточно очевидным «следом разума» на этой планете, оправдывающим такую постановку вопроса. И хотя дальнейшие исследования не оправдали первоначальных надежд, неудача «программы Лоуэлла» носит в известной мере локальный характер. Потерпев поражение во второй половине XX в. в результате полетов к Марсу автоматических межпланетных станций, она возродилась в форме представлений об астроинженерии (см. § 2 данной главы).

    Наконец, уже на рубеже нашего столетия (в 1899 г.) Н. Тесла, проводя близ Колорадо-Спрингс (США) опыты по измерению напряженности электрического поля Земли, зарегистрировал возмущения периодического характера, которые не смог объяснить естественными причинами. «У меня растет ощущение,— писал Тесла,— что я был первым, кто услышал приветствие, переданное с одной планеты на другую. ...Когда Общество Красного Креста обратилось ко мне с просьбой назвать одно из самых значительных возможных достижений следующего столетия, я заявил, что таким достижением могли бы стать подтверждение и расшифровка этого космического сигнала...»39. Разумеется, и этот эпизод имеет значение не столько сам по себе, сколько в соответствующей исторической перспективе. Он обозначил собой переход к этапу непосредственного «освоения» проблемы ВЦ наукой. Появление радио сыграло большую роль в этом процессе, соединив неясные предположения и догадки с экспериментальными возможностями естествознания и техники.

    В 1924 г. Д. Тодд поставил опыт по поиску марсианских радиосигналов — опыт, с современной точки зрения, более чем наивный, но также показательный40. Одновременно интенсивное развитие теоретической космонавтики оживило надежды на возможность межпланетных полетов и непосредственной проверки гипотезы об обитаемости Марса и других планет. Не случайно именно в работах К. Э. Циолковского, написанных в 20-е гг. нашего столетия, мы находим много важных и во многом не утративших своего значения мыслей о проблеме ВЦ41. Эти брошюры не сыграли особой роли в разработке проблемы — и не только потому, что издавались незначительными тиражами, но и потому, что они выпадали из исторической последовательности ее развития. Наука в целом двигалась к пониманию проблемы ВЦ, медленно нащупывая правильный подход (причем «правильность» эта на первых порах означала не столько соответствие особенностям искомых объектов, сколько соответствие «правилам научной игры»), то и дело возвращаясь к обоснованию исходного «тезиса о существовании» иных обитаемых миров. Циолковский же, для которого «населенность Вселенной» была «абсолютной истиной»42, мог углубляться в разработку самой проблемы, менее всего заботясь о ее научном статусе. Отсюда — противоречие между внешней бедностью посылок и богатством выводов в его работах, и отсюда же — их значительный «эвристический заряд».

    По-видимому, наиболее полно «предпарадигмальное» понимание проблемы ВЦ сформулировал Э. У. Барнес в дискуссии об эволюции Вселенной, которая была организована в 1931 г. Британской ассоциацией содействия развитию науки. Высказав ряд сомнений касательно выдвинутой Д. Джинсом и господствовавшей в те годы гипотезы об образовании планетных систем в результате близкого прохождения звезд, он предположил, что развитие астрономической техники позволит в будущем организовать поиск планет у ближайших звезд. Обнаружение хотя бы одной планетной системы в пределах 100 световых лет было бы сильным доводом против гипотезы Джинса, поскольку вероятность «удачной» встречи звезд крайне мала. «Если же изобрести такой супертелескоп не удастся, остается возможность радиокоммуникации,— писал Э. У. Барнес. — Я уже отмечал, что у меня нет сомнений в существовании иных обитаемых миров, обитатели которых могут значительно превышать нас по своему развитию. Было бы опрометчиво отрицать, что они в состоянии использовать излучение, мощность которого достаточна для передачи посланий на Землю. Вероятно, такие послания приходят уже сегодня. Когда они впервые станут понятными, наступит новая эра в истории человечества»43.

    В 1932 г. К. Янский открыл космическое радиоизлучение и положил тем самым начало радиоастрономии. Развитие этой отрасли науки, создание больших радиотелескопов привели в конце 50-х гг. к осознанию того, что межзвездная радиосвязь не только мыслима, но и реализуема на основе существующей техники. В 1959 г. Ф. Дрейк начал подготовку к осуществлению первого эксперимента по поиску радиосигналов ВЦ с использованием современного радиотелескопа. Практически одновременно с этим (и независимо) Дж. Коккони и Ф. Моррисон опубликовали статью44, в которой была показана техническая осуществимость межзвездной радиосвязи на расстоянии 10—50 световых лет с помощью существующей аппаратуры. Появление этой статьи и отмечает собой начало современного этапа истории проблемы ВЦ.




    § 2. Теоретические и экспериментальные исследования второй половины XX в.

    Статьей Дж. Коккони и Ф. Моррисона завершился наметившийся значительно раньше поворот от собственно проблемы ВЦ к проблеме связи с ними. Эта подмена казалась в те годы не только оправданной, но и неизбежной, более того,— идущей в русле развития всей методологии науки. В самом деле, «ВЦ в себе», вне их взаимодействия с земной цивилизацией, для изучения недоступны; и поскольку вопрос об активном их поиске, посылке экспедиций или кибернетических аппаратов всерьез пока не ставится, одним из возможных методов эмпирического изучения ВЦ является установление канала связи. Произошел переход от общих рассуждений о природе и возможностях ВЦ к экспериментам и измерениям, и этот момент не мог не показаться привлекательным астрономам, физикам, математикам, которым, собственно, и адресовалась статья Дж. Коккони и Ф. Моррисона. Хотя после ее появления были предложены и получили определенное развитие методы вероятностных оценок распространенности обитаемых планет, они всегда играли сугубо подчиненную роль — скорее иллюстраций тех или иных взглядов исследователей, чем руководств к постановке экспериментов.

    Наиболее же существенно то, что теперь исследователи, занимающиеся проблемой ВЦ, уже не должны были в каждой статье оправдывать свое обращение к этой «фантастической» теме и объяснять, что межзвездная радиосвязь технически возможна, — последнее было доказано и сомнениям не подлежало. Иными словами, были созданы парадигмальные основы научной постановки этой проблемы, способные в определенных рамках направлять ее разработку и формировать единую область исследования, получившую впоследствии наименование «проблема CETI»45. Суть осуществленного Дж. Коккони и Ф. Моррисоном «переворота» в изучении проблемы ВЦ можно выразить следующим образом...

    Во-первых, был значительно сужен диапазон рассуждений о свойствах и характеристиках ВЦ. Такое ограничение требовалось самой постановкой задачи: ее непосредственной целью являлось установление канала связи с ВЦ, но опосредованно решалась проблема их существования. Сущность ВЦ оставалась вне рамок теоретического анализа, и неявно присутствовавшая в построениях Коккони и Моррисона модель ВЦ представляла собой даже не целостную аналогию земной цивилизации, а лишь модель группы радиоастрономов, желающих сообщить о своем существовании «иным радиоастрономам». Это не столь утрированно, как может показаться на первый взгляд, — в § 3 главы III станет ясно, что здесь перед нами не столько представление о субъекте контакта «в целом» (ВЦ), сколько представление о непосредственном субъекте контакта. Главное же состояло в том, что авторы статьи предложили метод эмпирического решения проблемы существования ВЦ, приемлемый на взгляд сообщества ученых-естественников,— связь с помощью радио на волне длиной 21 см («особая точка» по частоте; позднее П. В. Маковецкий предложит «особые точки» по направлению и времени передачи и приема46).

    Этот момент, будучи центральным в статье Коккони и Моррисона, по отношению к постановке проблемы в целом имеет более или менее частное значение — на его основе возникла исследовательская программа поиска «слабых» радиосигналов с использованием максимально чувствительной аппаратуры. В основу же парадигмы легли более общие принципы этой статьи — отказ от «схоластических рассуждений» о сущности и особенностях ВЦ, взятых «сами по себе», вне «акта коммуникации»; выдвижение на первый план вопроса о существовании ВЦ; поиск технически реализуемых методов эмпирического решения этого вопроса.

    Объем проведенных до настоящего времени наукометрических исследований массива публикаций по проблеме CETI невелик47, однако разумно, по-видимому, предположить, что поворот к данной парадигме привел к формированию единой сети таких публикаций. Хотя это предположение отвечает существу самого понятия парадигмы48, оно все же нуждается в подтверждении методами анализа сетей цитирования. Последние позволят также обоснованно выделить узловые точки в этом массиве, отмечающие изменения внутри данной парадигмы. Пока же такой анализ не проведен, мы вынуждены ограничиться чисто концептуальным рассмотрением истории развития проблемы CETI.

    Статья Коккони и Моррисона инициировала появление ряда серьезных работ, также оказавшихся в той или иной мере «узловыми». В первую очередь следует назвать статьи Р. Брейсуэлла49, Ф. Дайсона50 и С. фон Хорнера51.

    Р. Брейсуэлл рассмотрел возможность вывода на околозвездные орбиты зондов, снабженных кибернетическими устройствами для прослушивания в радиодиапазоне околозвездного пространства с целью обнаружения сигналов от ВЦ, или, как их стали называть, искусственных сигналов. Предполагается, что подобный орбитальный кибернетический зонд, зарегистрировав искусственные сигналы, сообщит об этом на свою планету и одновременно попытается вступить с обнаруженной цивилизацией в радиоконтакт.

    Принципиальная возможность создания орбитальных кибернетических зондов вряд ли может быть подвергнута сомнению, и вполне логичным представляется следующий шаг Р. Брейсуэлла — предположение о возможном присутствии в Солнечной системе такого зонда. «На какой волне он будет работать и как нам расшифровать его сигнал? Для того, чтобы выбрать волну, которая может проникнуть через ионосферу и которая в то же время расположена в используемом нами диапазоне, зонд может вначале прослушать наши сигналы, а затем послать их назад. Для нас сигналы зонда будут напоминать эхо с задержками в секунды или минуты, типа тех сигналов, о которых 30 лет назад сообщали Штёрмер и ван дер Поль и которые так и не получили своего объяснения»52.

    Хотя дальнейшие попытки ряда исследователей обосновать это предположение путем смысловой интерпретации «радиоэха Штёрмера»53 и не могут быть признаны вполне удачными54, идея Брейсуэлла об орбитальных космических зондах имеет, на наш взгляд, значительный потенциал развития. В годы, последовавшие за ее выдвижением, этот потенциал не был использован в полной мере, так как основные усилия были направлены на изучение возможностей межзвездной радиосвязи, но в последнее время проблема орбитальных кибернетических зондов вновь привлекает внимание исследователей55.

    Статья Ф. Дайсона была посвящена возможным проявлениям крупномасштабной, астроинженерной деятельности ВЦ. Конкретно речь шла о возможности полного использования энергии Солнца и о создании с этой целью (а также с целью расселения человечества и обеспечения его количественного роста) замкнутой сферы на расстоянии около одной астрономической единицы от Солнца путем использования вещества Юпитера. Такая сфера для внешнего наблюдателя являлась бы источником инфракрасного излучения с преимущественной длиной волны 10 мкм и мощностью, равной мощности Солнца.

    Разумеется, идея Дайсона не предполагала немедленной инженерной конкретизации56. Целью автора было скорее обратить внимание на желательность сооружения подобных конструкций и на их возможные наблюдательные характеристики. Но, пожалуй, более важным было то, что Ф. Дайсон вторым после К. Э. Циолковского стал рассматривать преобразовательную деятельность общественных разумных существ как не ограниченную масштабами планеты. Естественен был вопрос — не наблюдаем ли мы таких астроинженерных эффектов в космосе? Поиск ответа на данный вопрос оказался значительно более сложным, чем это представлялось вначале, но он помог осознать важность проблемы критерия искусственности. Это весьма характерный момент для всей проблемы ВЦ: в ходе ее разработки получены ответы пока лишь на очень немногие вопросы, но при этом — что не менее важно — удалось сформулировать некоторые проблемы, существование которых раньше было по меньшей мере не очевидно.

    Впоследствии были предложены и другие варианты астроинженерных конструкций, в частности конструкции большой плотности (которые вряд ли можно обнаружить по их инфракрасному излучению)57 и конструкции в районах «черных» и «белых» дыр58. Работы Дж. О'Нейла59 показали, что некоторые виды астроинженерных конструкций («космические колонии») не только мыслимы, но и технически осуществимы уже в настоящее время или в ближайшем будущем. Это, в свою очередь, способствовало более серьезному отношению и к принципиальным вопросам астроинженерии60.

    Наконец, статья С. фон Хорнера была посвящена четвертому (после межзвездной радиосвязи, кибернетических зондов и астроинженерии) существенному направлению в изучении проблемы СЕТI — вероятностным подсчетам количества цивилизаций в нашей Галактике и среднего расстояния между ними. Трудности такого расчета — отнюдь не математические. Основная формула С. фон Хорнера61 легко получается из самых общих соображений, но использовать ее оказывается непросто. Неопределенно уже значение v0, хотя здесь астрономические данные все же не бесполезны. Но чтобы высказывать предположения о возможных причинах гибели цивилизации, приписывать этим причинам определенные вероятности и соответствующие сроки существования цивилизации62— для этого недостаточно ограничиваться лишь «индивидуальным мнением».

    В ряде работ одного из авторов данной книги (а также других советских философов) уже подвергалась критическому анализу концепция финализма в развитии общества63. Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в главе II, § 3; здесь же мы лишь хотели бы еще раз подчеркнуть, что цивилизация не несет в себе имманентных причин своей будущей гибели. Разумеется, возможность такого исхода не исключена — как по внешним причинам (космическая катастрофа), так и по внутренним (термоядерная война, экологическая катастрофа), но причины эти носят случайный характер и могут быть преодолены обществом, достаточно развитым в научном, техническом и социальном отношениях.

    Можно, однако, и иначе понимать смысл величины l. Аналогичную переменную, входящую в «формулу Дрейка» (которая является, по сути дела, уточненным, более «подробным» вариантом формулы С. фон Хорнера), Б. Оливер обоснованно, на наш взгляд, отождествил не со сроком жизни цивилизации, а с длительностью эксперимента по межзвездной связи64 (подчеркнем — эксперимента, в котором используется техника определенного типа и уровня). В этом плане расчеты С. фон Хорнера сохраняют свое значение и, более того, оказываются полезными. Напомним, что одно из предсказаний С. фон Хорнера — бесперспективность поисков сигналов от отдельных звезд — судя по результатам проведенных экспериментов, оправдывается.

    Как подчеркивалось выше, «парадигмальным образцом» для первой постановки проблемы ВЦ выступали общие принципы поставленной в статье Дж. Коккони и Ф. Моррисона подпроблемы поиска ВЦ с помощью «слабых» (доступных либо «почти» доступных для земной техники) радиосигналов. Тем не менее данная постановка в целом была создана лишь в результате появления статей Р. Брейсуэлла, Ф. Дайсона, С. фон Хорнера, а также статьи Н. С. Кардашева (о которой речь пойдет ниже). Эти работы «достраивали» постановку проблемы, в чем-то выходя за рамки непосредственно предложенного Дж. Коккони и Ф. Моррисоном — но не настолько, чтобы войти в противоречие с образцом.

    Во Введении проблема ВЦ была представлена как система пяти подпроблем — сущности, существования, поиска, изучения и контакта. В принципе постановки этих подпроблем и должны формировать соответствующие исследовательские направления в рамках исследовательского горизонта, определяемого постановкой проблемы. (Причем, поскольку общая постановка проблемы задает лишь некоторые ограничения для постановок подпроблем, но не определяет их однозначно, одна подпроблема может решаться в рамках нескольких взаимодополняющих исследовательских направлений.)

    Однако первая постановка развивалась «стихийно», в отвлечении от методологической рефлексии, и ее структура оказалась существенно редуцированной по сравнению с этим «максимальным» вариантом. Исследовательский горизонт, соответствующий этой постановке, содержит направления поиска «слабых» сигналов, кибернетических зондов-ретрансляторов и проявлений астроинженерии — направления, нацеленные на теоретическое и эмпирическое решение подпроблемы поиска ВЦ (и соответственно — на эмпирическое решение подпроблемы их существования), в то время как вероятностные оценки количества обитаемых миров решают подпроблему существования теоретически. Вместе с тем здесь отсутствуют исследовательские направления, разрабатывающие подпроблемы сущности и изучения ВЦ, контактология же сводится к рассмотрению простейших аспектов коммуникации, а также возможных последствий обнаружения внеземной цивилизации — правда, преимущественно на уровне «научного здравого смысла».

    Характерной для этого исследовательского горизонта является ориентация на поиск; отсюда — нередкое сведение проблемы ВЦ во всей ее сложности к подпроблеме поиска ВЦ (название «SETI» в последнее время почти вытеснило из обращения термин «CETI» и порой понимается как охватывающее всю проблему). «Рациональной» конкуренции между поисковыми программами не было (в силу их принадлежности к одному исследовательскому горизонту), но была конкуренция «психологическая» (в целом исследователи отдавали предпочтение поиску радиосигналов) и в принципе могла быть конкуренция «экономическая» (на что в первую очередь расходовать деньги?). Поскольку, однако, средства на поиски внеземных цивилизаций выделялись в очень незначительных количествах, и не «на проблему в целом», а только на отдельные эксперименты по радиопоиску, перечисленные исследовательские направления могли сосуществовать без особых конфликтов.

    Мы видим, таким образом, что три «давно известных» метода эмпирического решения проблемы существования ВЦ — наблюдения, связь, полеты — своеобразно преломились в зеркале первой постановки, образовав три исследовательских направления, одно из которых — поиск радиосигналов — заняло явно ведущее положение. Идея поисков астроинженерии в целом не вышла за рамки чисто теоретических соображений; что же касается полетов, то они с самого начала играли в первой постановке подчиненную по отношению к связи роль. «Зонд Брейсуэлла» — по сути просто способ облегчить установление радиоконтакта, избежать длительных бесплодных усилий по вещанию на межзвездные расстояния. Отношение же к «настоящим» полетам — межзвездным пилотируемым экспедициям — в целом было достаточно скептическим. «...Космические полеты, — писал С. фон Хорнер, — даже в самом отдаленном будущем будут ограничены пределами нашей солнечной системы, и то же справедливо для любой другой цивилизации независимо от уровня ее развития. ...По-видимому, единственным способом связи между разными цивилизациями являются электромагнитные сигналы»65.

    Теоретические построения в рамках вероятностного направления исследований концентрировались преимущественно вокруг «формулы Дрейка» N=R* fp ne fl fi fc L, где N — число цивилизаций в Галактике, «находящихся на таком же, как мы, или же более высоком уровне технического развития. < . . . > ...R* — скорость образования звезд в Галактике, усредненная по всему времени ее существования, в единицах число звезд в год; fр — доля звезд, обладающих планетными системами; пе — среднее число планет, входящих в подобные планетные системы и экологически пригодных для жизни; fl — доля планет, на которых действительно возникла жизнь; fi — доля планет, на которых после возникновения жизни развились ее разумные формы; fс — доля планет, на которых разумная жизнь достигла фазы, обеспечивающей возможность связи с другими мирами; L — средняя продолжительность существования таких технических цивилизаций»66.

    Через коэффициенты этой формулы проблема CETI соприкасалась с рядом смежных дисциплин и областей исследования, выводы которых были жизненно важны для нее, — начиная от космогонии и кончая социологией. Но в отличие от физиков и астрономов, которые уделяли проблеме CETI значительное внимание, историки и социологи ограничивались в лучшем случае благожелательным интересом и практически в разработке проблемы участия не принимали67. В силу этого ученые-естественники нередко вынуждены были судить о вещах, далеких от их непосредственных специальностей, и не всегда такие суждения бывали достаточно убедительны.

    Кроме того, вероятностные расчеты играли скорее «служебную» роль по отношению к поисковым направлениям — они были призваны обосновать перспективность исследований, причем нередко эта цель достигалась путем подгонки коэффициентов в «формуле Дрейка» под удобный для планируемого эксперимента результат. Подобная (вообще говоря, достаточно предосудительная) методика имела в данном случае свои основания. Допустить нечто и попытаться с помощью эксперимента или наблюдения проверить следствия, вытекающие из принятого допущения, — в этом суть гипотетико-дедуктивного метода, широко используемого в современной науке. Но бессмысленно допускать то, что не может быть проверено или для проверки чего необходимы слишком большие ресурсы. Принимавшиеся в расчетах величины коэффициентов не запрещены известными законами, а следовательно — допустимы как гипотезы.

    Следует признать весьма желательным углубленное методологическое рассмотрение роли вероятностного подхода в проблеме ВЦ. В целом мы имеем здесь дело с проявлением процесса «стохастизации» методов научного исследования, столь характерного для науки последних десятилетий. Но особенности этого процесса в данном случае, природа вероятностных оценок для объектов, само существование которых еще не доказано, соотношение объективного и субъективного в этих оценках остаются пока во многом неясными. Весьма интересные работы Т. Файна, Л. М. Гиндилиса, Б. Н. Пановкина68 все же ставят не меньше вопросов, чем решают. Важным моментом в разработке проблемы CETI была также необходимость прогнозирования будущих достижений науки и техники — от близких у Дж. Коккони и Ф. Моррисона до весьма отдаленных у Дайсона. Основным методом прогнозирования являлась линейная экстраполяция современных тенденций научно-технического прогресса69, что в данном случае можно считать оправданным относительно небольшими сроками прогноза и обобщенным его характером. Даже более отдаленный прогноз Ф. Дайсона имеет своим основанием эмпирический факт экспоненциального роста производства энергии земной цивилизацией. С этой точки зрения выглядит вполне последовательным следующий шаг, сделанный Н. С. Кардашевым70 и заключавшийся в некотором увеличении как срока «энергетического» прогноза, так и степени его обобщенности. Ф. Дайсон рассмотрел вариант цивилизации, овладевшей энергетическими ресурсами в масштабах звезды, около которой она возникла, и указал на возможный технический путь такого достижения; Н. С. Кардашев допустил возможность существования ВЦ, чья энергетика имеет мощность порядка галактической, но вполне оправданно исключил из рассмотрения технические моменты.

    В результате достаточно естественным образом гипотетические ВЦ были разделены на три типа: с производством энергии порядка 4-1019 эрг/сек (тип I, соответствующий современной земной цивилизации); 4-1033 эрг/сек (тип II — «солнечная» цивилизация); 4-1044 эрг/сек (тип III — «галактическая»). Учитывая, что производимая энергия в конечном счете должна излучаться в пространство, логично предположить, что для межзвездной сигнализации будут использоваться именно эти термодинамически неизбежные потоки излучения. В этом случае цивилизация типа II может быть обнаружена с помощью существующих методов в любой части Галактики, а цивилизация типа III — в любой части Метагалактики.

    Статья Н. С. Кардашева «Передача информации внеземными цивилизациями» сыграла в проблеме ВЦ важную роль, сравнимую с ролью статьи Дж. Коккони и Ф. Моррисона. Она положила основание принципиально новой концепции поиска сигналов ВЦ — концепции, основанной на допущении существования сверхцивилизаций. Иными словами, в рамках первой постановки была создана программа радиопоиска, конкурентная программе Коккони—Моррисона и ориентированная прежде всего на изучение природы «наиболее мощных (и часто наиболее далеких) известных источников излучения во Вселенной», а также на поиск «новых мощных источников излучения, особенно в малоисследованных диапазонах электромагнитного спектра»71.

    В качестве возможных проявлений деятельности сверхцивилизаций Н. С. Кардашев предложил внегалактические радиоисточники СТА-21 и СТА-102. В 1965 г. группа Г. Б. Шоломицкого зарегистрировала переменность источника СТА-10272, и это послужило определенным доводом в пользу его искусственности. Хотя впоследствии оба источника были отождествлены с квазарами, примененная к ним методика анализа «на искусственность» (предварительное выделение по форме спектра; поиск переменности) сохраняет свое значение и в настоящее время.

    В 1973 г. К- Саган показал, что из общего количества цивилизаций, возможно существующих в Галактике, цивилизации типа I должны составлять меньшинство, и тем самым подчеркнул перспективность поиска именно сверхцивилизаций73. Как отмечает Н. С. Кардашев, «целесообразно искать монохроматические или импульсные связные сигналы из центра Галактики, ядер других галактик и квазаров... искать следы астроинженернои деятельности на изображениях этих объектов, полученных со сверхвысоким разрешением, и детально изучать обнаруженные пекулярные источники»74.

    Однако подобные исследования только начинаются; почти все проведенные до настоящего времени эксперименты по радиопоиску ВЦ75 основывались скорее на программе Коккони—Моррисона, чем на программе Кардашева76. Несколько особняком стоят эксперименты, выполненные в Горьковском научно-исследовательском радиофизическом институте и направленные на поиск «спорадического радиоизлучения из космоса, которое могло бы возникнуть в результате технической деятельности внеземной цивилизации, находящейся около одной из ближайших к Солнцу звезд»77, а также эксперименты Института космических исследований АН СССР и Государственного астрономического института имени П. К. Штернберга — всенаправленный поиск радиоимпульсов малой длительности с большим интервалом времени между посылками методом синхронно-дисперсионного приема78.

    В СССР, США, Канаде, ФРГ и других странах осуществлено около 50 программ радиопоисков ВЦ с максимально достигнутой чувствительностью ~10 -28 Вт/м2, причем отдельные эксперименты ведутся более или менее непрерывно, с постоянным улучшением характеристик приемной аппаратуры. Был принят целый ряд «подозрительных» сигналов79, но они пока так и остались не более чем подозрительными. В последнее время интересные результаты получены харьковским радиоастрономом А. В. Архиповым. Предположив, что промышленные зоны развитых ВЦ должны быть вынесены на расстояние порядка 1000 астрономических единиц от центрального светила, он попытался найти радиоастрономические свидетельства их существования. В сфере радиусом 20 парсек А. В. Архипов выявил девять случаев близкого соседства радиоисточников неизвестной природы со звездами, причем четыре звезды из этого списка по своим параметрам — возрасту, светимости, спектральному классу — подобны Солнцу. Пока преждевременно утверждать, что обнаруженные источники техногенны, но, без сомнения, они заслуживают дальнейшего изучения80.

    В отличие от радиопоисков поиски следов астроинженерной деятельности ВЦ не были организованы в виде длительных экспериментальных исследований и по сути дела ограничивались отдельными предположениями об искусственной природе тех или иных известных космических объектов, таких как радиоисточники 3С343, 3С 343.1, 3С33, объекты Т Тельца и R Единорога81 и ряд других82. Однако доказать эту искусственность пока не удалось, и неизвестно даже, возможно ли такое доказательство. Интересна в этом плане реакция научного сообщества на предсказание, сделанное В. М. Цуриковым и касавшееся «убедительных свидетельств» искусственной природы того или иного космического явления. Он предположил, что таким свидетельством могло бы послужить видимое нарушение наблюдаемым процессом законов природы (например, наличие в его спектре одновременно красного и фиолетового смещения)83. Подобный объект — SS 433 — вскоре был обнаружен, но показательно, что предсказание В. М. Цурикова осталось «незамеченным» и астрофизики предпочли сосредоточить усилия на поисках естественного механизма этого явления84.

    Что касается возможного присутствия в Солнечной системе «зонда Брейсуэлла», то проводились лишь спорадические поиски85. Результаты отдельных попыток «дешифровать» «радиоэхо Штёрмера» весьма спорны (и противоречивы); эксперименты же по воспроизводству «эха с длительной задержкой», хотя и были в ряде случаев успешны, дали больше доводов в пользу «естественной» гипотезы его происхождения, чем в пользу предположения об инопланетном зонде86.

    Таким образом, в результате проведенных за последние 30 лет в рамках проблемы CETI поисков ВЦ не удалось обнаружить ни осмысленных сигналов, ни проявлений астроинженерной деятельности ВЦ, ни следов пребывания инопланетных зондов в Солнечной системе. Этот результат, входящий в резкое противоречие с допущениями (а скорее — с надеждами), лежащими в основе поисков, может быть кратко и «с точностью до терминологии» назван астросоциологическим парадоксом. В «сильной форме» этот парадокс был сформулирован в 1969 г. Н. С. Кардашевым в следующем виде: «Большая вероятность полной цивилизации Вселенной и отсутствие в настоящее время каких-либо наблюдаемых проявлений космической деятельности разумных существ»87. Более лаконично то же противоречие выразил в 1944 г. Э. Ферми: «Где же хоть кто-нибудь?»88. Примечательно, что этот вопрос был задан задолго до всяких экспериментов по поиску внеземных цивилизаций. В западной научной литературе названный парадокс часто именуется «парадоксом Ферми»; мы же предпочитаем термин «астросоциологический (или АС-) парадокс» прежде всего потому, что он относится именно к осмыслению результатов CETI-экспериментов.

    Под «сильной формой» АС-парадокса мы понимаем известное отвлечение от необходимости «тонких» экспериментов по поиску ВЦ, ориентацию на «взрывное» экспоненциальное развитие космических цивилизаций — прежде всего в аспекте используемой энергии и вещества, что «должно» привести к явным, заметным «на глаз» следам их космической деятельности. АС-парадокс в «слабой форме» акцентирует внимание на более «тонких» экспериментах по радиопоиску, на их безуспешности, контрастирующей с возрастающей чувствительностью аппаратуры и увеличивающимся временем ее работы. Нередко в основания этого парадокса добавляются также утверждения об отсутствии пилотируемых экспедиций ВЦ на Землю (более широкий вариант — колонизации Земли инопланетянами, более узкий — визитов сложных кибернетических зондов, которые могут рассматриваться как квазисубъекты) и (или) следов таковых в прошлом. Так, И. С. Шкловский пишет: «Имеющиеся данные совокупности наук о Земле (включая биологические и гуманитарные) исключают возможность посещения или колонизации нашей планеты представителями каких бы то ни было внеземных цивилизаций»89. По словам М. Харта, если бы в Галактике существовали другие разумные существа, они за сравнительно короткое время изучили бы и заселили всю Галактику, включая Землю. Но поскольку отсутствие внеземлян на нашей планете достаточно очевидно, то и земная цивилизация — первая и единственная в Галактике90.

    Строго говоря, такое «расширительное» понимание оснований АС-парадокса некорректно, ибо пилотируемые экспедиции и сложные зонды в рамках первой постановки не рассматривались и не являлись объектами поиска. Но логика этих «дополнений» понятна — это «логика очевидности», на которой базируется «сильная форма» астросоциологического парадокса.

    Эмпирические основания «слабой формы» также, впрочем, не лишены известной противоречивости. Несмотря на значительное количество проведенных экспериментов, все они, по мнению Н. С. Кардашева, «в лучшем случае относятся к отработке методики поиска, да и то с большой натяжкой»91. Дж. Тартер в своем выступлении на Всесоюзном симпозиуме «Поиск разумной жизни во Вселенной» (Таллин, 1981 г.) показала, что к концу 1981 г. в экспериментах было «просмотрено» лишь 10 -17 всего возможного объема фазового пространства, охватывающего такие параметры ожидаемых внеземных радиосигналов, как частота, мощность сигнала и направление его приема92. Разумеется, трудно судить обо всем фазовом пространстве по столь незначительной его части. В любом случае, прежде чем объяснять отрицательные результаты экспериментов, мы должны их интерпретировать с точки зрения той теоретической онтологии, «модели реальности», которой мы руководствуемся в проведении исследования (подробнее об этапах эмпирического исследования см. в главе III, § 2).

    Существующие интерпретации астросоциологического парадокса (которые иногда некорректно именуют его объяснениями) можно разделить на следующие группы:

    I. Интерпретации, основанные на понимании ограниченности эмпирического базиса АС-парадокса.

    I.1. Имеющаяся информация неполна: парадокс возник, скорее всего, «как результат недостаточности данных наблюдений в настоящее время»93. Создание новых инструментов позволит более обоснованно судить о природе многих радиоисточников, которые пока считаются естественными.

    I.2. Мы не столько «мало знаем», сколько «мало понимаем». ВЦ может быть «много», а их активность может проявляться не только «далеко» от Земли, но и «близко» к ней94.

    II. Интерпретации, основанные на признании результатов СEТI-экспериментов достаточно репрезентативными.

    II.1. Земная цивилизация — единственная в Метагалактике или по крайней мере в Местной системе галактик95.

    II.2. В Метагалактике нет сверхцивилизаций, способных практиковать астроинженерию и посылать «мощные» радиосигналы96.

    Первая группа интерпретаций по сути элиминирует сам парадокс; вторая — основывается на нем. Очевидно, что интерпретации II.1 и II.2 могут получить значительно различающиеся научные объяснения — в зависимости от того, какой закон или теория будут положены в их основание. Поскольку общего закона, «запрещающего» существование ВЦ, наука не знает, И. С. Шкловский, в частности, допустил, что вероятность возникновения жизни и разума «ничтожно мала»97. Такое предположение, вообще говоря, может служить гипотетическим объяснением АС-парадокса, но, конечно, для того, чтобы стать подлинным объяснением, оно должно быть доказано.

    Редкость возникновения можно «дополнить» быстрой гибелью цивилизаций от внешних или (чаще) внутренних причин98 — принятие этого могло бы привести как к признанию единственности земной цивилизации «в данный момент» истории Метагалактики, так и — по меньшей мере — к утверждению об отсутствии сверхцивилизаций. Но и здесь необходим определенный (независимо от АС-парадокса подтвержденный!) закон, который отражал бы природную либо социальную необходимость, «уничтожающую» космические цивилизации. Без доказательства наличия такого закона все рассуждения о «гибели цивилизаций» остаются не чем иным, как индивидуальным мнением их авторов. Равным образом предположение о том, что некорректно экстраполировать существующие темпы роста производительных сил на весьма длительные отрезки времени, само по себе является лишь «преинтерпретацией» вывода об отсутствии сверхцивилизаций, но никак не объяснением этого отсутствия. Значительно «ближе» к такому объяснению подходит В. С. Троицкий, в ряде своих работ подчеркнувший роль экологических ограничений на максимальную величину энергии, которую может произвести цивилизация". Здесь мы уже имеем дело с фактором, независимым от эмпирических оснований АС-парадокса и тем самым в принципе пригодным для его объяснения.

    В целом, однако, можно сказать, что предлагаемые объяснения астросоциологического парадокса объяснениями не являются. Они не основываются на каких-либо уже известных законах, а «гипотетические законы», по существу, выводятся из самого парадокса100. Учитывая, кроме того, недостаточность эмпирического базиса АС-парадокса, мы должны заключить, что индуктивный вывод об отсутствии проявлений деятельности ВЦ (и тем более — об отсутствии самих ВЦ) лишен каких-либо оснований и может в настоящее время рассматриваться лишь как произвольная спекуляция.

    Другое дело, что астросоциологический парадокс можно понимать и несколько в ином аспекте — не как индуктивный вывод, а как определенное противоречие между исходными установками, с которыми мы приступаем к поискам ВЦ, и первыми результатами этих поисков; как некую «подсказку» природы, «намек» на ошибочность или неполноту наших знаний и теоретических оснований. Понимаемый таким образом АС-парадокс толкает нас к развитию этих оснований, к продумыванию их заново, и здесь допустима, вообще говоря, даже «ревизия» исходного представления о множественности обитаемых миров (подчеркнем еще раз — именно как гипотеза, не как результат индукции). Вместе с тем такая ревизия по сути является методологически бесплодной. Проблему ВЦ она не решает, а «закрывает», делая возможным переход от гипотезы об отсутствии ВЦ к утверждению их отсутствия101. Между тем, не забывая о принципиальной возможности единственности земной цивилизации в Галактике или даже в Метагалактике, мы не можем искать ВЦ иначе как основываясь на предположении об их существовании. Противоположная точка зрения являлась бы в лучшем случае основанием для бездействия.

    Показательны в этом плане ход и результаты полемики вокруг АС-парадокса, развернувшейся на страницах ряда научных журналов после опубликования статей М. Харта и И. С. Шкловского. Эта полемика пошла в двух направлениях — «консервативном» и «радикальном». Представители первого приняли астросоциологический парадокс как доказанный факт и в конечном счете свели его объяснение к отсутствию ВЦ102. Представители второго направления сделали из построений Харта диаметрально противоположный вывод: ВЦ «должны» быть «здесь» — следовательно, необходимо искать следы пребывания кибернетических зондов и пилотируемых экспедиций в Солнечной системе103. По справедливому замечанию Д. Стефенсона, М. Харт «предлагает гипотезу, которая предсказывает нулевой результат проверочного эксперимента; но, заявляя, что такой эксперимент был бы, «вероятно, пустой тратой времени и денег», он близко подошел к использованию логики, которую любила инквизиция, и которая была столь печально знакома Галилею»104.

    Можно, таким образом, заключить, что в рамках одной и той же постановки проблемы ВЦ, одной и той же парадигмы развились диаметрально противоположные точки зрения — от признания идеи множественности обитаемых миров, предполагающего необходимость дальнейших серьезных попыток установления контактов с этими мирами, до отрицания самой идеи. Подобное умножение точек зрения служит, по Т. Куну, признаком распада господствовавшей парадигмы, близящегося кризиса и перехода к новой парадигме105. Так или иначе, налицо необходимость новых конструктивных идей, способных вывести проблему ВЦ из этого - «переходного» состояния. Подчеркнем — идей конструктивных, ибо хотя предположение М. Харта и И. С. Шкловского об отсутствии внеземных цивилизаций и ново (если не по существу, то по основаниям выдвижения), но оно принципиально неконструктивно.




    § 3. Перспективы астросоциологической теории


    В поисках конструктивных идей приходится обращаться к самим основам проблемы ВЦ. Нетрудно заметить, что первая постановка имела преимущественно естественнонаучную и техническую ориентацию. Речь шла в основном о методах контактов (с акцентом на технически осуществимые методы, такие как межзвездная радио - либо лазерная связь, в перспективе — кибернетические зoнды), о наиболее выгодных стратегиях экспериментов по межзвездной связи и оптимальных частотах... Такое сужение поля зрения, как подчеркивалось выше, объяснялось прежде всего желанием исследователей перейти от неопределенных, слабо обоснованных и порой фантастических рассуждений о характеристиках ВЦ к величинам вычисляемым и измеряемым. Проблема ВЦ была редуцирована к проблеме CETI; решение же последней искалось на уровне соответствующих технических возможностей. Разумеется, произошла лишь мнимая элиминация «неопределенных» философских и социологических аспектов проблемы. Любому выполняемому эксперименту по межзвездной связи соответствует не только определенная техника, но и определенные стратегия и тактика действий ВЦ, определенный способ использования техники (либо некоторое множество таких способов). Очевидно, что если способ действия с нашей стороны не является «дополнительным» к способу действий ВЦ (т. е. в сумме они не обеспечивают установление канала связи — например, обе стороны только вещают или только слушают), то любой, даже прекрасно подготовленный технически, эксперимент заранее обречен на неудачу. Определенный же способ действий, очевидно, предполагает существование мотивов поведения, которые, в свою очередь, проистекают из всего комплекса внутренних условий, характерных для данной ВЦ, из ее потребностей, возможностей, соотношений между потребностями и возможностями, из ее достижений и не в последнюю очередь — проблем.

    Общий теоретический базис, на который явно или неявно опираются исследования в области CETI, можно схематически представить в виде следующих предположений: 1) Во Вселенной существуют планеты, пригодные для возникновения жизни. 2) На некоторых из этих планет возникла жизнь... 3) ...И где-то появились общественные разумные существа. 4) Некоторые общества этих существ развили науку и технику до уровня, позволяющего установить межзвездную радиосвязь... 5) ...И пытаются это сделать. 6) Таких обществ «достаточно» много, Чтобы эксперименты по межзвездной связи имели смысл.

    Даже если бы этот «стихийный» базис оказался в той или иной мере отвечающим реальной ситуации и текущие CETI-эксперименты привели бы к успеху (либо окажутся успешными в недалеком будущем), «проблема мотивов» не была бы этим исключена, но, разумеется, было бы значительно труднее осознать ее важность.

    Сложившаяся в настоящее время ситуация при всей ее противоречивости благоприятствует, на наш взгляд, более глубокой и адекватной постановке проблемы ВЦ, чем это удалось сделать в рамках первой парадигмы. Конечно, нельзя гарантировать, что вырабатывающаяся новая постановка проблемы окажется достаточно эффективной для ее решения. Отнюдь не исключено, что придется еще неоднократно вносить в эту постановку существенные изменения — сохраняя вместе с тем основное уже достигнутое, содержание.

    Противоречие между ожидаемыми на основе принятого базиса и подлинными результатами экспериментов заставляет пересматривать этот базис. От проблемы CETI исследователи переходят к теории ВЦ — астросоциологии. В сущности, даже отрицание идеи множественности обитаемых миров, разделяемое некоторыми исследователями, носит «астросоциологический» (хотя и сугубо негативный) характер. «Позитивный» момент этого отрицания — утверждение единственности земной цивилизации — очевидным образом приравнивает астросоциологию к социологии земной и ограничивает сферу действия ее законов поверхностью нашей планеты (либо той областью космоса, на которую земная цивилизация сможет с течением времени распространить свой ареал существования).

    Более конструктивным нам кажется подход, учитывающий неопределенность «пятого предположения». Дело в данном случае не в том, пытаются ли ВЦ устанавливать каналы связи (однозначный ответ на этот вопрос при современном уровне знаний столь же невозможен, как и однозначный ответ на вопрос о существовании ВЦ). Речь идет скорее о том, какими мотивами могут руководствоваться космические цивилизации при установлении контактов и как соотносятся эти мотивы с техническими средствами установления контактов. При этом мы уже не можем ограничиваться межзвездной радиосвязью как наиболее вероятным (на сегодняшний день) методом установления контактов, но должны рассматривать контакт в самом общем виде — как явление взаимодействия двух или более социальных организмов.

    «Возрождение» собственно проблемы ВЦ в рамках проблемы CETI началось давно, хотя активный характер этот процесс приобрел лишь в последние годы. Уже в работе С. Лема «Сумма технологии», относящейся к 1964 г. — т. е. периоду расцвета первой постановки,— мы находим небезынтересную попытку вывести ряд астросоциологических положений на основе, с одной стороны, принятия АС-парадокса как доказанного факта, а с другой — отрицания правомерности линейных экстраполяции тенденций развития цивилизации на длительные промежутки времени. Эта попытка, однако, не оказала существенного влияния на развитие исследований в проблеме CETI — по-видимому, не в последнюю очередь по причине своей «преждевременности». В то время слабые стороны первой постановки еще не проявились достаточно отчетливо и особой необходимости в астросоциологических построениях не ощущалось.

    В 1967 г. в работе одного из авторов этой книги была отмечена принципиальная важность разработки философских и социологических аспектов проблемы ВЦ106, а спустя два года Б. Н. Пановкин, опираясь на «Сумму технологии», выдвинул идею построения «общей теории цивилизаций» — с преимущественным использованием кибернетических и общесистемных методов107. Такой подход, претендуя на максимальную «общность», вместе с тем характеризуется излишней абстрактностью, оторванностью от земной социологической науки, в которой, как во всяком отдельном, неизбежно присутствуют наряду с моментами, свойственными лишь нашей цивилизации, моменты значительно более общего характера. Давая определение цивилизации как «очень сложной вероятностной машины гомеостатического характера, обладающей необходимыми механизмами в виде «логических способностей» для хранения и переработки информации, способной к анализу ситуации и применению результатов этого анализа для направленной эволюции системы»108, мы существенно обедняем своеобразие социальной ступени развития материи. Цивилизация не является «вероятностной машиной гомеостатического характера»; «гомеостатичность» — всего лишь один, не главный и в значительной мере абстрактный момент ее характеристики109. Пользоваться подобным представлением для моделирования контактов между цивилизациями можно лишь учитывая его неизбежную ограниченность и односторонность.

    Все это, разумеется, не означает, что кибернетический подход к разработке «теории космических цивилизаций» и теории контактов между ними в принципе бесперспективен. Интересные результаты в этом направлении получили, в частности, сотрудники Института кибернетики АН УССР под руководством И. М. Крейн110. Они базируются на понятии «разумной системы» как такой системы, «которая при ограниченности объема опыта и глубины памяти ее членов обладает потенциальной возможностью неограниченного накопления опыта»111. Индивиды, составляющие подобную систему, рассматриваются как «конечные автоматы» с нефиксированными наборами действий, ограниченным сроком жизни и способностью к самовоспроизведению. Предполагается, что «разумная система» находится в стационарной случайной среде и может повышать целесообразность своего поведения прежде всего за счет увеличения объема опыта. Система, в которой реализована потенциальная возможность неограниченного накопления опыта, именуется «цивилизацией».

    Отражены ли в этой модели определенные характеристики космических цивилизаций (и главное — земной цивилизации как единственного известного нам реального «представителя» таковых)? Надо полагать, отражены. На основе этой модели можно сделать ряд заключений об особенностях контакта между цивилизациями, возможности осуществления таких контактов (понимаемых прежде всего как «обмен опытом») и т. д. Другой вопрос, насколько глубоко это отражение. В принятой И. М. Крейн модели источником развития «разумной системы» оказывается противоречие между ограниченным временем жизни индивида и неизбежно растущим с каждым поколением временем его обучения (что приводит к соответствующему уменьшению времени самостоятельного накопления опыта)112. Однако это противоречие вовсе не является центральным в развитии человеческого общества и вряд ли может стать таковым для «иных» обществ. В целом же можно сказать, что кибернетический подход к астросоциологии примерно в той же мере плодотворен и ограничен, как и аналогичный подход к социологии земной.

    Построение «общей теории цивилизаций» требует выделения не столько максимально общих, сколько максимально существенных свойств цивилизации, причем выделения системного, принимающего во внимание, с одной стороны, взаимосвязь этих свойств, а с другой — наличие определенного типа целостности — социального организма. В этом смысле более перспективными представляются развиваемые Э. С. Маркаряном113 основы «экзокультурологии», долженствующей включить идеи культурологии, кибернетики и общей теории систем. «Это даст возможность в едином теоретическом синтезе объединить соответствующие элементы наших знаний о человеческом обществе с разработками в области абстрактной теории сложноорганизованных систем... — полагает Э. С. Маркарян. — Очень важным этапом космизации понятия «цивилизация» должна стать разработка теоретически приемлемой общей модели земной культуры. Чисто кибернетические определения, несмотря на все их важное значение, в данном случае явно недостаточны...»114.

    Э. С. Маркарян рассматривает культуру как специфически человеческий способ деятельности и выделяет в таком подходе три уровня абстрагирования. На первом уровне учитываются лишь конкретные земные условия существования цивилизации и соответствующие формы культуры. На втором за основу также берется земная культура, но в отвлечении от того, что можно счесть сугубо индивидуальными, единичными ее свойствами. В результате получается некоторая модель, выражающая характерные особенности множества возможных цивилизаций, близких по своим биологическим основам. Наконец, абстракция третьего уровня пытается охватить «все мыслимые случаи интересующего нас феномена»115 и, по мнению Э. С. Маркаряна, ориентируется прежде всего на функциональные характеристики культуры. Вместе с тем и функциональная модель цивилизации должна «обязательным образом нести в себе в качестве исходной предпосылки утверждение о внебиологической субстанциальной основе цивилизационных процессов. И именно эта очень важная сторона обычно игнорируется при попытках чисто кибернетического определения цивилизации»116. В перспективе подобный подход дает серьезные шансы на построение приемлемой теории космических цивилизаций, но пока, к сожалению, эти исследования не вышли за пределы постановки задачи и общего ее анализа.

    Некоторые идеи социально-философского плана были высказаны одним из авторов данной книги в 1967 г. Их можно охарактеризовать как приближение к созданию социологической концепции ВЦ117. С 1969 г. проблема ВЦ активно обсуждается на ежегодных Чтениях К. Э. Циолковского, результаты обсуждения находят отражение в трудах секции «К. Э. Циолковский и философские проблемы освоения космоса»118. Участники Чтений не только анализировали астросоциологические взгляды К. Э. Циолковского; они предложили качественно новые методологические идеи, существенно продвинувшие вперед астросоциологическую концепцию. Особенно интересны в этом отношении работы Е. Т. Фаддеева119. Отметив необходимость именно социологического ядра астросоциологии, Е. Т. Фаддеев определил ее основной предмет изучения как «мыслимые взаимосвязи и взаимодействия между социальными подструктурами, начиная от планетных социальных организмов и кончая социальной ступенью в целом, а также сами эти подструктуры»120.

    Использование термина «подструктура» в значении «подсистема» в данном случае представляется определенной терминологической неточностью, но в целом такое понимание предмета астросоциологии не вызывает возражений. Встает, однако, вопрос: можно ли счесть научными астросоциологические построения в условиях отсутствия всякой прямой информации о ВЦ? Не являются ли мыслимые взаимосвязи между мыслимыми системами чем-то далеким от науки? Если же это не так, то как согласовать принципиальную научность астросоциологии (в ее «доэмпирической» перспективе) с отсутствием опытного базиса? Выход из этой ситуации Е. Т. Фаддеев видит в признании особого статуса астросоциологии как становящейся науки121. Астросоциология находится в самом начале своего становления и пока не превратилась ни в подтвержденную практикой теорию, ни тем более в отрасль науки наподобие социологии земной. Прокладывая «мост» между земной социологией и гипотетической социологией ВЦ, современная астросоциология (в том числе в варианте, предложенном в данной работе) выступает пока лишь гипотетической концепцией.

    Подобно экзобиологии122 астросоциология в настоящее время изучает не реальную, эмпирически постижимую сферу материального мира, а идеальный теоретический объект, конструируемый на основе применения к моделям земного социума некоторых характерных операций — и не в последнюю очередь операции экстраполяции. Очевидно, что модель внеземного социума включает в себя, с одной стороны, наше понимание сущности социальных процессов как таковых (и в этом плане астросоциология имеет под собой достаточно прочный фундамент), а с другой — представления об особенностях космических цивилизаций, в той или иной мере также существенных, хотя и выражающих сущности менее глубокого уровня. О характере этих особенностей мы можем только догадываться, варьируя соответствующие аспекты земной цивилизации. Один из примеров такого варьирования (но, конечно, не единственно возможный) — экстраполяция производства энергии по Ф. Дайсону и Н. С. Кардашеву.

    Лишь с обнаружением реальных ВЦ (хотя бы одной) мы сможем говорить о каких-то закономерностях этой вариативности (ибо если сущность социума присутствует в единственной цивилизации, то для выделения «сущности вариаций» необходима хотя бы одна реальная вариация). И только с этого момента астросоциология перестанет быть гипотетической концепцией, использующей лишь земной эмпирический (хотя и «космизированный») материал, и начнет развиваться как «ставшая» наука, имеющая свой не только идеальный, но и материальный предмет изучения. В процессе же становления астросоциология, основываясь на идеальной модели внеземного социума, вырабатывает свои методы исследования, свои принципы и теоретические представления, неизбежно подлежащие в будущем корректировке, может быть, весьма существенной. Сделанные при этом предварительные выводы (с учетом степени их обоснованности) могут и должны быть использованы при организации поисков ВЦ. Ограничиваться ожиданием контактов с ВЦ, чтобы лишь тогда начать создавать астросоциологию, — значит обречь разработку проблемы ВЦ на развитие методом проб и ошибок. Вот почему на современном этапе развертывания проблемы ВЦ мы придаем особое значение построению правдоподобных астросоциологических концепций: именно они решающим образом влияют на современную постановку проблемы (сейчас речь может идти о постановке проблемы, а отнюдь не о ее решении).

    Подобно тому, как «в развитом естествознании всякая теоретическая схема вначале строится как «гипотетическая модель», которая затем накладывается «сверху» на опытные факты»123, в постановке проблемы ВЦ первостепенное значение приобретает оценка имеющихся фактов и методик, исходящая из существующих философской и научной картин мира, из общего подхода к проблеме. Факты сами по себе (и тем более «отрицательные» факты, эквивалентные скорее «незнанию наличия», чем «знанию отсутствия») не определяют теорию и не могут служить основанием для общетеоретических, по сути, выводов. История развития проблемы ВЦ и есть история поисков эвристически ценной теоретической концепции, способной убедительно объяснить те немногие факты, которые имеются в нашем распоряжении, и предсказать эмпирически проверяемые следствия, несущие в себе ту или иную информацию о возможных ВЦ. Если вначале поиски такой теории ограничивались естественнонаучной и технической областями, то с течением времени выяснились (или, во всяком случае, выясняются) недостаточность и односторонность такого подхода и необходимость привлечения философских и социологических знаний. Разумно предположить, что именно в этом направлении кроется возможность достаточно корректной постановки проблемы ВЦ, существенно повышающей вероятность ее решения.

    Как экзобиологические построения не могут игнорировать те существенные, инвариантные признаки живого, которые были установлены в процессе земных биологических исследований124, так и астросоциология должна учитывать достижения социологии земной и в пределе переходить в нее. При этом в отличие от ситуации, сложившейся в биологии, когда отсутствует общая теория биологических систем и «теоретическое знание... не организовано в единую систему основных фундаментальных понятий и принципов»125, общая социологическая теория — исторический материализм — существует и доказала свою научную эффективность, широту и глубину охвата социальной реальности. Основополагающие принципы исторического материализма как «синонима общественной науки»126 должны стать исходными принципами и астросоциологии, если последняя претендует на отражение именно социальных закономерностей космического уровня и масштаба.

    Вместе с тем земные науки о человеке и обществе не ограничиваются социологией, они включают в себя этнографию, культурологию, историю и т. д. Можно, следовательно, понимать астросоциологию и в широком смысле—как «объемлющий» термин для всех будущих социокосмических дисциплин, и в узком — как ядро этих дисциплин (подобно тому, как центральное положение исторического материализма в системе общественных наук не исключает самостоятельности последних).

    Показательно, что необходимость твердых социологических оснований в разработке проблемы ВЦ ощущается и некоторыми зарубежными учеными. Отсутствие же в западной социологии обобщающих концепций порой вынуждает их обращаться к теории и методу исторического материализма. В этом смысле характерны идеи Р. Ли о «социологии связи с ВЦ» — SCETI. В качестве основы своих построений Р. Ли рассматривает теорию естественного отбора, исторический материализм и свойственное современной науке представление об универсальности законов во Вселенной. Такой подход позволяет ему выделить особенности генезиса технической цивилизации, характерные, по его мнению, не только для Земли. Разум выступает при этом как «средство, с помощью которого организм справляется со сложной ситуацией „проблема—решение"», как «адаптация к более сложному поведению», «Главная область, в которой проявляется сложное поведение, это область «социальная». Лишь здесь сложное поведение может развиваться, не подвергая опасности шансы организма на выживание. <...> ...Сложная общественная жизнь представляет собой предварительное условие для эволюции разума, и это предварительное условие должно относиться к разумным формам жизни всюду во Вселенной»127. И хотя проведенный Р. Ли анализ социальной структуры контактов является более чем схематичным, сами предложенные методы достаточно серьезны и объективны.

    Небезынтересны также попытки М. Маруямы вывести некоторые закономерности «теории внеземных цивилизаций» из принципов антропологии (в понимании этого термина, принятом на Западе, — как наименования дисциплины, находящейся на стыке культурологии, этнографии и естественной истории человека)128. Методы, развитые в антропологии для изучения земных обществ и их культур, должны быть соответствующим образом расширены, чтобы охватить и гипотетические ВЦ. При этом М. Маруяма обращет особое внимание на земные культуры, оказавшиеся «в стороне» от общего потока истории, «модели мира» которых существенно отличаются от «европейских» моделей. Можно, разумеется, соглашаться или не соглашаться с утверждением о том, что «логика навахо» или «логика манденка» «лучше» отвечает современному взгляду «а «самоорганизующуюся Вселенную», чем «греческая логика»129, но понимание того, что нет резкой грани между контактами «близких» культур и контактами космических цивилизаций, представляется очень важным130.

    Разумеется, подходы Р. Ли и М. Маруямы нельзя считать типичными для западных исследователей проблемы ВЦ. Обычно, если в трудах буржуазных ученых и присутствуют утверждения социологического характера, то эти утверждения не только далеки от марксизма, но и— порой — просто «внетеоретичны», являясь лишь «личным мнением» автора (ср. представления С. фон Хорнера о возможных причинах гибели цивилизаций131, дискуссию о возможных сроках существования космических цивилизаций на Бюраканекой конференции132 и т. п.). С одной стороны — «принципиальная эмпиричность» западной социологии, с другой—позитивистские предрассудки, характерные для многих западных ученых-естественников, мешают выработке продуктивной астросоциологической теории и закрепляют ограниченность «естественнонаучной парадигмы» и ее превалирование в подходе к постановке проблемы ВЦ.

    Характерный для советских исследователей проблемы ВЦ более комплексный подход нашел свое выражение в «Программе исследований по проблеме связи с внеземными цивилизациями». «Проблема внеземных цивилизаций, — отмечается в «Программе», — представляет собой сложный комплекс философеко-социологичеоких и естественнонаучных аспектов. В рамках этой широкой междисциплинарной проблемы поставлена более узкая задача, а именно задача CETI. Это отдельная научно-техническая задача, включающая теоретические и экспериментальные работы по поиску внеземных цивилизаций, а также по моделированию основных звеньев системы CETI. Вместе с тем ее успешное решение зависит от решения ряда фундаментальных вопросов, составляющих ядро проблемы ВЦ»133.

    Сравнив это определение с постановкой вопроса в Решении Всесоюзного совещания по проблеме ВЦ (Бюракан, 1964 г.)134, в котором лишь отмечалась необходимость всестороннего комплексного изучения проблемы ВЦ, но перспективные теоретические исследования ограничивались изучением статистических свойств искусственного сигнала и разработкой методов установления связи, а также вопросов космической лингвистики, мы увидим, насколько за это время изменилось понимание существа проблемы. Вероятно, не будет преувеличением сказать, что сейчас в этой проблеме вырабатывается новая, вторая постановка, а точнее — группа таких постановок, различающихся своими дисциплинарными основами (философско-социологичеокая, кибернетическая, культурологическая, «общесистемная»), но объединенных при этом некоторыми общими принципами—прежде всего ориентацией на разработку исходной гипотетической «теории ВЦ» и выдачу — уже на этой основе — соответствующих рекомендаций для организации поиска ВЦ. Исследовательский горизонт, формируемый этой «синтетической» постановкой, в принципе должен содержать все необходимые для решения проблемы направления исследований, отвечающие подпроблемам сущности, существования, поиска, изучения и контакта (и в этом главное его достоинство: он не «изобретается», а строится в соответствии с объективной структурой проблемы ВЦ); однако в аилу общей неразвитости «синтетической постановки» эти исследовательские направления пока только намечаются, они еще не дифференцированы достаточно определенным образом.

    Если ограничиться 'рассмотрением лишь философско-социологического подхода ко второй постановке (а именно этот подход представляется нам 'наиболее перспективным), то центральным направлением являются гипотетические астросоциологические построения с опорой на выделение инвариантов в земном социуме. Теоретизированный характер модели космической цивилизации в этой постановке заметно контрастирует с «интуитивной» моделью ВЦ, принятой в проблеме CETI. Но и поисковые направления (их, так же 'как и для первой постановки, можно охарактеризовать словами «наблюдения, связь, полеты») имеют свои существенные отличия. Главное из них — ориентация не на технику (доступную или квазидоступную для земной цивилизации), а на мотивы и цели космической деятельности ВЦ, что позволяет выйти из сферы «технически допустимого» в сферу «принципиально незапрещенного» — рассматривать, к примеру, наряду с зондами-ретрансляторами сложные кибернетические зонды-разведчики и даже пилотируемые экспедиции.

    Именно на путях формирования второй постановки мы видим возможность дальнейшего прогресса в разработке проблемы ВЦ, связанного в первую очередь с преодолением астросоциологического парадокса. Оценка важности этого парадокса, данная С. Лемом135, оправдывается: как показало время, от него можно идти либо к отрицанию самой идеи множественности обитаемых миров, либо к признанию существенности и углубленной разработке философских и социологических аспектов проблемы ВЦ. В АС-парадо'ксе наглядно проявляется диалектика явления и сущности. В решении его, базирующемся на логике «если мы не принимаем радиосигналов и не видим следов астроинженерной деятельности внеземных цивилизаций — значит, ВЦ не существуют», неправомерно отождествляются эти два момента. «...Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, — отмечал К. Маркс, — то всякая наука была бы излишня...»136. Хотя в конечном счете сущность определяет явление и в этом смысле явление «соответствует» своей сущности, формы этого соответствия весьма многообразны и включают в себя — как предельный вариант—противоречие. Последнее может быть реальным (как момент развития данного явления) либо мнимым, кажущимся, проистекающим из нашего непонимания истинной сущности изучаемого явления. Путь к выявлению природы этого противоречия лежит через постижение структуры явления, через учет по возможности всех существенных связей, отношений и элементов. Так, явление контакта между цивилизациями, зависящее в конечном счете от их существования, опосредуется наличием соответствующей техники, стратегии и мотивов действий. Полагая, что явлению отсутствия открытого контакта соответствует единственная возможная сущность — отсутствие ВЦ, мы можем ошибиться именно потому, что чрезмерно упростили структуру этого явления, исключили из рассмотрения все богатство посредствующих связей и отношений.

    Анализируя существующие постановки проблемы ВЦ, мы рассматривали научное исследование как деятельность по решению проблем. Но «проблемное» представление науки не является единственно возможным. Будучи одним из проявлений тенденции к интеграции наук137, оно базируется на объективной интегрированности, цельности предмета научного познания вообще и отдельных явлений и объектов, с которыми науке приходится иметь дело. Объективная же структурированность, организованность, многокачественность предмета науки ложится в основу иной — «дисциплинарной» — ее структуры. Качественные различия между подсистемами мира (первично — «мира в себе», объекта, но также и предмета, «мира для нас»), известная их самостоятельность задают основу для выделения дисциплин как более или менее изолированных друг от друга подсистем научно-познавательной деятельности, обладающих своими «индивидуальными» предметами и методами познания, а также системами подготовки специалистов.

    Взаимное наложение проблемной и дисциплинарной структур науки даст нам различные варианты соотношения области исследования и дисциплины, из которых наибольшее внимание привлекает вариант междисциплинарной области исследования. Выше мы уже подчеркивали междисциплинарный характер проблемы ВЦ; но «очевидность» этого тезиса не означает легкости его теоретической экспликации. Как отмечает Э. М. Мирский, в настоящее время не только отсутствуют «теория междисциплинарности» или хотя бы общепринятое определение этого феномена, но и общность самого определяемого объекта в имеющихся дефинициях весьма относительна138. Тем не менее, поскольку реальное существование явления междисциплинарности особых сомнений не вызывает, мы рискнем, отвлекаясь от теоретических трудностей, базироваться на «полуинтуитивном» определении междисциплинарных исследований как исследований, предполагающих интенсивное взаимодействие между несколькими научными дисциплинами. Предмет такого исследования, по мнению Э. М. Мирского, предварительно не определен; он строится в процессе разработки проблемы139. Мы, однако, полагаем, что уже метапостановка проблемы очерчивает некоторые границы предмета, его «абстрактную схему», конкретизируемую и уточняемую в постановке и наполняемую реальным содержанием в ходе научного исследования. При этом интеграция «дисциплинарных» проекций предмета в «объемное» междисциплинарное его изображение может осуществиться только через посредство методологического уровня научного знания, в отвлечении от которого никакое междисциплинарное исследование просто невозможно (в силу разделенности, а порой и несовместимости специализированных научных картин мира отдельных дисциплин)140.

    Вопрос о предмете изучения в проблеме ВЦ достаточно сложен и дискуссионен. В рамках первой постановки этот предмет нередко сводился к методам поиска ВЦ. Так, по мнению Л. М. Гиндилиса, считая предметом изучения проблемы CETI ВЦ, «мы приходим к ситуации, при которой наука появляется раньше, чем обнаружен предмет ее изучения. Иными словами, мы получим науку о несуществующем, нечто вроде «драконоведения» Станислава Лема»141.

    Вряд ли, однако, «наука о методах поиска дракона» много «респектабельнее» «науки о драконе». В приведенном рассуждении смешаны два понятия — эмпирический предмет изучения и предмет изучения вообще, который может быть и теоретическим (таковым он всегда бывает в проблемах существования), и даже просто идеальным. ВЦ на данном этапе исследований — это теоретический объект, строящийся на основании сущностных аналогий с эмпирическим объектом «земная цивилизация». Именно этот теоретический, идеальный объект, создаваемый в процессе методологической работы, и является сегодня предметом проблемы ВЦ. По существу это смысл термина «внеземная цивилизация» (или — шире — термина «космический социум» в целом), заданный всей системой понятий исходной теории.

    Но для того, чтобы использовать в конкретных исследованиях базовую модель космической цивилизации, построенную в терминах обществознания, мы должны «перевести» ее в понятия тех наук, средствами которых осуществляется реальный поиск ВЦ. Такой «перевод» (а точнее — концептуальная реинтерпретация модели) — процесс весьма непростой, поскольку он связан с необходимостью мыслить одновременно в рамках двух «метапарадигм» — общественно- и естественнонаучной. Вот почему ученые-естественники, работающие над проблемой ВЦ, предпочитают социально-философским определениям понятия «космическая цивилизация» определения «общесистемные» и «кибернетические», вряд ли больше дающие для конкретной ориентации средств поиска, но, во всяком случае, более привычные по стоящей за ними теоретической онтологии.

    Поскольку построение содержательной междисциплинарной модели предмета исследований (по отношению к которой «дисциплинарные» модели являлись бы «частными случаями») может рассматриваться лишь как результат работы142 (а для исходной гипотетической модели — как завершение важного промежуточного этапа исследования), существенно возрастает значение взаимопонимания между исследователями, умения взаимно проецировать свои «локально-дисциплинарные» предметы, видеть «свое другое» в, казалось бы, «совсем другом».

    Именно это взаимопонимание интегрирует группу исследователей, разделяющих ту или иную постановку междисциплинарной проблемы, в единое научное сообщество. Более «диффузным» образованием является сообщество, разделяющее метапостановку проблемы; границы «абстрактного» предмета исследования здесь настолько зыбки, что различные постановки (и соответственно — различые предметы) могут быть в определенном смысле несовместимы. Эти уровни организации субъекта научно-познавательной деятельности можно назвать соответственно «узким» и «широким» сообществами. Первое ведет разработку проблемы в рамках определенного исследовательского горизонта; второе охватывает всю область исследования.

    Наукометрический анализ литературы по проблеме ВЦ, проведенный одним из авторов настоящей книги, основывался на массиве статей, рецензий, писем в редакции, опубликованных в научных журналах, сборниках и трудах конференций за период с 1959 по 1979 г. Этот массив включал в себя 974 работы, написанные 584 авторами. Логично — как это принято в наукометрии — считать, что авторы работ по определенной теме и составляют исследовательское сообщество. Некоторая условность такого представления (не все лица, занимающиеся проблемой ВЦ, — особенно из числа обратившихся к ней в последние годы — «успели опубликоваться»; многие авторы к настоящему моменту уже прекратили активно работать в этой области) отходит на второй план сравнительно с его удобством и операциональностью. По-видимому, разумно будет допустить, что численность «широкого» сообщества в этой области не превышает 600 человек. Численность «узких» сообществ, соответствующих первой и второй постановкам проблемы, определить труднее; можно лишь указать, что большинство авторов изученных работ принадлежит к исследовательскому 'Горизонту «проблема СЕТI.

    Характерная черта проблемы ВЦ как области исследования — слабая степень ее институционализации. Хотя в США этой проблемой занимаются два института — Ксенологический исследовательский институт в Сакраменто и Институт SETI в Лос Альтосе, а также отдельные подразделения Центра НАСА имени Эймса, в других странах (в том числе и в СССР) пока нет даже лабораторий аналогичного профиля. Исследования в этой области включены в планы работ ряда научных учреждений в нашей стране и за рубежом, но почти никто из специалистов не посвящает свое рабочее время исключительно проблеме ВЦ. Большинство тех, кто думает, пишет, публикуется либо даже ставит эксперименты по поиску ВЦ, делает это параллельно с другими, «земными» работами либо чаще всего за счет своего свободного времени. Разумеется, существует определенная концентрация исследователей вокруг некоторых научных учреждений (Государственный астрономический институт имени П. К. Штернберга, Отдел философии и права АН МССР, Горьковский научно-исследовательский радиофизический институт — в СССР; Национальная радиоастрономическая обсерватория, Лаборатория реактивного движения—в США) и научных обществ (таких как Международная академия астронавтики и Британское межпланетное общество), поддерживающих работы в этой области, но в целом исследования организованы скорее по типу «невидимого колледжа», чем по типу централизованно финансируемого проекта. Квазиинституциональное оформление этот «невидимый колледж» (или отдельные подсистемы его) получает в полуформальных объединениях типа Комиссии 51 «Поиск внеземной жизни» Международного астрономического союза, секции «Поиски космических сигналов искусственного происхождения» при Научном совете по радиоастрономии АН СССР, Рабочей группы по проблеме внеземных цивилизаций Научного совета по философским и социальным проблемам науки и техники при Президиуме АН СССР, а также в рамках специализированных продолжающихся конференций (философская секция Чтений К. Э. Циолковского, обзорные симпозиумы на конгрессах Международной астронавтической федерации и др.). В целом же, как это и свойственно «невидимому колледжу», его существование поддерживается прежде всего перепиской, обменом оттисками статей (реже — препринтов) и неформальными личными контактами.

    Превалирование неформальной организации над формальной — момент, по-видимому, типичный для начального этапа развития тех отраслей науки, которые при своем зарождении значительно опережают непосредственные потребности практики и не могут в силу этого претендовать на первоочередное внимание со стороны финансирующих науку учреждений. Хотя, как справедливо заметил Е. Т. Фаддеев143, «преждевременных исследований» в строгом смысле этого выражения не существует, ограниченность ресурсов и возможностей заставляет общество как-то ранжировать научные проблемы по их важности и нередко отодвигать в сторону то, что «неважно» лишь на первый взгляд. Чтобы избежать возможных потерь, необходимо, по-видимому, сочетание двух стратегий в научных исследованиях — «прорывов» на узких участках, на которые направляется максимум сил и средств, и большой сети слабофинансируемых (но отнюдь не бросаемых на произвол судьбы) перспективных исследований «пределов знаний», разрабатываемых прежде всего «силой ума», а не «силой денег». Именно так (возможно — через промежуточный этап «среднефинансируемых» исследований) и будут появляться новые направления, достойные интенсивной разработки. У «перспективного» уровня науки—свои потребности (прежде всего — информационные и коммуникативные), и при относительно небольших затратах он может дать очень много — за счет своего разнообразия и свободы от «боязни дорогостоящей ошибки» (именно эта «боязнь» порой вынуждает ученого идти проверенным старым путем в ущерб поискам принципиально новых решений).

    Нельзя сказать, что проблема ВЦ совсем не нуждается в финансировании экспериментальных работ. Последние могут оказаться и весьма дорогостоящими. Так, стоимость системы «Циклоп», разработанной в США специально для поисков радиосигналов ВЦ, должна превысить 100 миллиардов долларов144. Вместе с тем многое здесь можно сделать и на существующем оборудовании, параллельно с обычными астрофизическими исследованиями145 . По-видимому, в самом деле наиболее оптимальная стратегия в этой области — создание аппаратуры «двойного использования», пригодной и для «тонких» СETI-экспериментов, и для получения новой радиоастрономической информации. Примерами такой аппаратуры могут служить неограниченно наращиваемый космический радиотелескоп, система «Полигам»146 и др. Создание подобного оборудования, ведущееся одновременно с разработкой теоретических основ проблемы ВЦ, позволит оперативно проверять в экспериментах выводы и предположения теоретиков, корректировать теоретические построения и накапливать эмпирический материал для последующих обобщений. «Только сочетание глубоких теоретических разработок с конкретными экспериментальными исследованиями, в ходе которых будет постоянно уточняться и совершенствоваться программа научно-исследовательских работ в области CETI, может привести нас к успеху», — подчеркивает Л. М. Гиндилис147.

    Такое сочетание тем более важно, что в настоящее время мы находимся лишь на этапе становления проблемы ВЦ как междисциплинарной области исследования. Данные наукометрии показывают, в частности, что рост массива статей в этой проблеме не описывается экспоненциальным законом с постоянным показателем экспоненты, а распределение продуктивности авторов заметно отклоняется от закона Лотки (которому подчиняется соответствующее распределение в «устоявшихся» областях исследования). От того, в каком направлении пойдет развитие рассматриваемой области, будет ли оно в основном стихийным или же его удастся направить по оптимальному пути, зависит и то, как скоро проблема ВЦ будет принята наукой во всей ее сложности и глубине. Пока что можно констатировать, что уровнем «научной респектабельности», достигнутым в рамках первой постановки, эта проблема была в значительной мере обязана «переформулировке» ее на язык естествознания и техники (следствием чего явилось в то же время и определенное обеднение содержания проблемы).

    Важным этапом на этом пути было бы создание международного общепроблемного научного журнала, на страницах которого нашли бы себе место работы как естественнонаучного и технического, так и философско-гуманитарного плана. Такой журнал позволил бы значительно улучшить взаимодействие и синтез различных дисциплинарных аспектов проблемы, коммуникацию между исследователями, обеспечить высокий профессиональный уровень публикуемых работ. Пока же статьи по проблеме ВЦ встречаются преимущественно в общенаучных журналах, журналах по астрономии и космонавтике. Согласно тем же наукометрическим данным, из 233 учтенных журналов лишь два — «Journal of the British Interplanetary Society. Interstellar Studies Series); «Cosmic Search» — могут рассматриваться как специализирующиеся по проблеме ВЦ. При этом специализация первого, с одной стороны, относительна (в понятие «межзвездных исследований» входит не только поиск ВЦ), а с другой — узка (затрагиваются преимущественно технические аспекты межзвездной связи, межзвездных перелетов и «проблемы зондов»). Что касается второго журнала, прекратившего свое существование в 1982 г., то он был рассчитан не столько на специалистов по проблеме ВЦ, сколько на широкий круг читателей и не мог служить центром системы публикаций в данной области.

    Подобная картина более или менее типична для этапа становления новой междисциплинарной области исследований. Основной массив работ такой области вначале публикуется в общенаучных и «близких по профилю» изданиях — что, с одной стороны, позволяет ей пользоваться уже сложившейся в науке системой публикаций, а с другой — ведет к известному «растворению» новой области в смежных дисциплинах и проблемах. Отсюда, в частности, проистекает важная для этого этапа организующая роль специализированных сборников и трудов конференций (особенно продолжающихся — таких как труды философской секции Чтений К. Э. Циолковского). Вместе с тем лишь появление общепроблемного журнала (либо поначалу — продолжающегося сборника) обозначало бы переломный момент в развитии области, завершение ее становления (в плане организации научно-исследовательской работы; но обычно это тесно связано с собственно научными достижениями в постановке и решении исследуемой проблемы)148.

    Подводя итоги этого параграфа и главы в целом, попытаемся вкратце охарактеризовать особенности развития и современного состояния проблемы ВЦ. Возникнув вне науки — как идея множественности обитаемых миров, — она впоследствии была «спроецирована» на научную картину мира и оказалась вполне совместимой с этой картиной. Вместе с тем долгое время эта идея находилась на периферии науки, так как отсутствовали возможности ее экспериментальной проверки. Появление соответствующей радиоастрономической техники, сделавшей принципиально осуществимой межзвездную связь, позволило по-новому поставить проблему, свести ее к задаче установления канала связи и тем самым завершить процесс «научной ассимиляции» проблемы. Известная неполнота и односторонность этой постановки сыграли в данном случае свою положительную роль, облегчив такую ассимиляцию. Однако в дальнейшем отрицательные результаты проведенных экспериментов по поиску ВЦ если и не доказали строго неадекватность первой постановки, то во всяком случае заставили обратить большее внимание на гуманитарные и социально-философские аспекты проблемы ВЦ. Зародилась вторая постановка, не сводимая к первой, но включающая ее как предельный частный случай. Хотя в настоящее время обе постановки существуют параллельно, конкурируя как две научно-исследовательские программы, потенциал развития второй позволяет, на наш взгляд, говорить о возможной потере в будущем первой постановкой самостоятельной роли. Речь идет не о переходе к единственной «бесспорной» парадигме, а скорее о достаточной широте этой перспективной постановки.

    Попав в науку «извне», проблема ВЦ начинает теперь «изнутри» влиять на нее, способствуя развитию интегрирующих тенденций, выработке подлинной общенаучной картины мира. Сама постановка проблемы ВЦ знаменует собой поворот в «научном мышлении, значение которого еще целиком не осознано—поворот от наибольшего достижения классического естествознания — «чисто объектного мира» — к миру, в котором учитывается и соответствующим образом отражается роль социального субъективного фактора. Значение этого поворота сравнимо с переходом от мышления мифологического («субъектного») к мышлению научному.

    Изучение проблемы ВЦ до некоторой степени эквивалентно реальному (и пока не осуществленному) контакту с ВЦ. В процессе исследований мы начинаем лучше понимать как сущность нашей цивилизации, так и сущность социальной формы движения материи в целом, ее место и роль в общей системе структурных уровней материи. Проблема ВЦ — это не только зеркало, в котором человечество видит себя в новом свете; это также деятельность по изменению и углублению человеческого миропонимания, открывающая новые — вряд ли представимые сейчас в полном объеме—возможности для прогресса земной культуры.


    Содержание

    Главная | О сайте | Наши проекты | История | Старые хохмы | Прочее | info@voroh.com
    © 2011 Voroh.com All Rights Reserved