voroh.com
собрание разрозненных фактов
ok

infhist.voroh.com - Интернет проект Компьютерная история в лицах - это сайт, посвященный людям, внесшим весомый вклад в развитие вычислительной техники и информационных технологий.

далее...


comm.voroh.com - На сайте представлена классическая марксистская литература, публикации коммунистической направленности. В разделе "Фотоальбом" выложены плакаты и фотографии советских лет.

далее...


carroll.voroh.com - На сайте представлены наиболее известные произведения классика английской литературы Льюиса Кэрролла.

далее...

Нам предстоит разговор о будущем. Но рассуждать о будущих розах - не есть ли это занятие по меньшей мере неуместное для человека, затерянного в готовой вспыхнуть пожаром чаще современности? А исследовать шипы этих еще несуществующих роз, выискивать заботы праправнуков, когда мы не в силах управиться с изобилием сегодняшних, - не покажется ли все это попросту смешной схоластикой?

Станислав Лем, "Сумма технологии"



Реклама
  • В. В. Рубцов, А. Д. Урсул, Проблема внеземных цивилизаций


    Г л а в а III

    СУЩЕСТВОВАНИЕ, ПОИСК, КОНТАКТ




    § 1. Проблема существования внеземных цивилизаций


    Вопрос о существовании ВЦ является, как подчеркивалось во Введении, основным на современном этапе изучения проблемы ВЦ. Однако он рассматривается обычно на основе «интуитивного» понимания самого термина «существование», без его теоретической экспликации. В ряде случаев это оправданно, но поскольку предмет нашего анализа — методологические основания проблемы ВЦ, нам придется начать именно с обсуждения этого понятия.

    В системе категорий диалектического материализма категория существования самостоятельной роли не играет; она «подспудно» присутствует в понятии материи (объективной реальности), но в «явном» виде рассматривается довольно редко — преимущественно в плане критики немарксистских философских воззрений1. Что касается положительного содержания этой категории, то оно в значительной мере восходит к гегелевскому различению «чистого» бытия, «бытия-в-себе» («существования вообще»), и наличного бытия (как результата становления и как определенного качества)2. Последнее и есть реальность, «бытие-для-другого», определенное бытие, наконец — бытие чего-то. Исходя из наиболее общего деления всего сущего на природу (объект деятельности и познания), общество (социальный субъект в широком и узком смыслах) и мышление (отражение объекта в сознании субъекта), мы можем говорить о двух «типах» конкретного существования — объективном существовании как субъекта, так и предмета его деятельности и познания, и субъективном существовании «мыслительных конструкций», образов (понимаемых максимально широко — как любой элемент «субъективной реальности», начиная с ощущений и кончая понятиями).

    Существование материи в целом абсолютно и самодостаточно; напротив, существование отдельных материальных объектов относительно и обусловлено — прежде всего материей как субстанцией (ибо только в абстракции мы можем «вырвать» отдельный объект из системы всеобщего взаимодействия) и во вторую очередь — человеческой деятельностью (поскольку объект дан человеку лишь как предмет его деятельности). Возможны, таким образом, формы и состояния материи, которые для определенной, исторически сложившейся системы деятельности будут «несуществующими», несмотря даже на то, что «пространственно» они могут быть с этой системой «совмещены». Иными словами (если речь идет, разумеется, не о «бытии-в-себе», а о «существовании для нас»), конечным критерием существования объекта X может быть только возможность включить его в систему человеческой деятельности. При этом потенциально весь мир, все сущее является существующим для человека (в силу потенциальной бесконечности богатства и многообразия форм его деятельности), актуально же на каждом этапе развития мы имеем дело лишь с качественно и количественно ограниченной «проекцией» «мира в себе» на человеческую деятельность3.

    Более существенно, однако, другое. Различные «типы» конкретного существования предполагают в качестве критериев и различные виды деятельности4. В определенном смысле можно сказать, что деятельность создает свои объекты — хотя, разумеется, лишь для идеального образа это верно в буквальном смысле. Субъективный образ, возникнув как результат отражения действительности сознанием субъекта, приобретает «общезначимость», «интерсубъективность» в процессе межсубъектной коммуникации. Именно возможность включить некоторый элемент субъективной реальности в систему коммуникативной деятельности и выступает критерием его существования. Для природного тела говорить о его «создании» в деятельности можно лишь весьма условно; но поскольку в любом случае мы имеем дело не с объектом, а с предметом, это также не лишено смысла. Соответствующим критерием здесь будет возможность включения природного тела в систему материально-преобразовательной деятельности. Сложнее обстоит дело с критерием существования социального субъекта. Включая его в деятельность как пассивный объект (если это вообще возможно), мы тем самым радикально изменяем его природу и вступаем в противоречие с «условием задачи». Поэтому только общение в широком смысле, преодолевающее односторонность «объектно-деятельностного» подхода, может быть конечным критерием существования социального субъекта. Но именно конечным критерием, ибо уже коммуникация («общение в узком смысле») предполагает обмен текстами между субъектами. Здесь, однако, может встать другой вопрос — а существует ли текст? текст ли это на самом деле? — но, как мы увидим в главе IV, также непрост для решения.

    Сказанное подтверждает давно известную, но отнюдь не устаревшую истину о том, что существование и сущность не являются и не могут быть абсолютно независимыми категориями. Пользуясь определенным критерием существования, мы тем самым задаем тип «искомого существования», а следовательно — и природу существующего объекта. Кроме того, даже в «чистой» проблеме существования неизбежно присутствует «эссенциальный» аспект («какая сущность существует?»), равно как в проблеме сущности — аспект «экзистенциальный» («существует ли «на самом деле» изучаемый объект?»).

    Не следует забывать также и о «динамической» связанности этих двух «видов» научной проблемы. Проблема существования возникает обычно в процессе решения некоторой проблемы сущности: создание теории объектов {Л,} требует допущения существования объекта X. Поскольку данный объект X вводится в теоретической системе понятий, искомая теория объектов {Л,} является в определенном смысле и его теорией.

    Однако подобное «актуальное» введение объекта X говорит скорее о «внешней» необходимости его существования; «внутренняя необходимость будет обоснована лишь в том случае, если этот объект связан (в рамках нашей теории) с объектами {Л,} причинно-следственными зависимостями. Такое «генетическое» введение (или обоснование введения) объекта и есть теоретическое решение проблемы его существования.

    Для «эссенциально-экзистенциальной» проблемы, в отличие от «чистой» проблемы существования, объект X первоначально вводится не как элемент теории, а как элемент картины мира — философской либо научной. Под философской картиной мира мы понимаем «онтологическую схему бытия», задающую основные «свойства» и характеристики «мира в целом». В главе I мы отмечали, что в основе идеи множественности миров (в любом ее варианте—традиционном, подразумевающем прежде всего множественность планетных систем, и нетрадиционном, говорящем о множественности вселенных) лежит философская идея неисчерпаемости материи (для разделяющего сходные взгляды теолога — идея неисчерпаемости бога). Перевод из философской онтологии в «онтологию» научную конкретизирует это представление, хотя формы описания других миров либо других цивилизаций даже в одной и той же научной картине мира могут быть существенно различны (ср. «общесистемный» и «астросоциологический» подходы к теории ВЦ во второй постановке проблемы ВЦ). Заметим, что научная картина мира как форма организации знаний о мире весьма специфична: она не сводится ни к абстрактно-теоретической-схеме, ни к совокупности эмпирических сведений, а представляет собой некий сплав двух этих уровней, пронизанный «метанаучным» каркасом философской онтологии. В силу этого объект X, вводимый как элемент картины мира, уже при своем «возникновении» обладает определенными феноменологическими характеристиками и может служить моделью для поиска соответствующего реального аналога.

    При этом известная неопределенность «картинного» введения объекта (даже сама необходимость этого акта может быть весьма спорной) заставляет переходить на теоретический уровень знания, создавать теорию данного объекта (и теорию его генезиса) прежде всего как ориентир для практического поиска. Это, однако, не всегда удается в полной мере. Если сущность ВЦ моделируется нами по аналогии (теоретической — либо поверхностной, «обыденной») с сущностью цивилизации земной, то тезис об их существовании базируется в основном на представлении о «неслучайности» последней (положение скорее философское, чем конкретно-научное), а также на допущении известной типичности земных и околоземных условий и для других районов космоса. Строго говоря, единственное, что сейчас известно в этом плане, — это типичность Солнца как одной из звезд главной последовательности; но уже о степени типичности Солнечной планетной системы для других звезд (даже близких спектральных классов) трудно чтолибо сказать. Тем более затруднительно, не имея законченной теории био- и антропогенеза, делать какие-либо выводы в отношении типичности или нетипичности для космоса земных форм жизни и социума.

    Вообще говоря, для поиска ВЦ это обстоятельство не является решающим. Не случайно практический поиск начался как бы в отвлечении от этих трудностей. По справедливому замечанию П. Р. Амнуэля и его соавторов, законы науки допускают существование «всего, что не запрещено»5, и в поисках ВЦ мы также можем до известных пределов руководствоваться этим правилом. Но у методологических исследований — свои особенности; здесь нам необходимо разобраться в том, какие именно мировоззренческие и общенаучные принципы позволяют даже в условиях значительной исходной неопределенности рассматривать существование ВЦ не просто как «не исключенное», но как возможное и даже вероятное.

    Одно из центральных мест занимает здесь вопрос о сущности и направленности развития, который мы затрагивали в предыдущей главе. Хотя справедливо, что философская теория развития сама по себе не дает ответа на конкретно-научный вопрос о существовании ВЦ, вместе с тем последние не могут возникнуть в противоречии с объективными законами развития. В этом смысле попытки философского обоснования (пусть не доказательства) «необходимости существования» ВЦ вполне оправданны и могут привести к определенным результатам.

    Характерно, что исследователи, рассматривающие прогресс как магистральную линию развития материи (а в «экстремальном» случае — сводящие развитие к прогрессу), склоняются в целом к признанию необходимости и неизбежности возникновения разумной жизни во Вселенной6. Напротив, отрицание общего прогресса материи и отождествление развития с круговоротами в конечной последовательности уровней приводит порой к допущению случайности, «поверхностности» социальной формы движения. Авторы, разделяющие эту точку зрения, делают акцент на «исключительности» Земли и земной жизни и порой даже приписывают подобный взгляд Ф. Энгельсу7.

    По-видимому, говорить о приложимости или неприложимости понятия прогресса к бесконечной Вселенной, т. е. к материи в целом, без достаточного понимания того, что же такое эта «бесконечная Вселенная», не имеет смысла. Сложность вопроса о бесконечности Вселенной убедительно продемонстрирована в работах Э. М. Чудинова8, Г. И. Наана9 и других советских философов и космологов. Значительно более доступен для решения вопрос о направленности развития материи в пределах Метагалактики10. Здесь наличие общего прогресса очевидно, и дело, разумеется, не в том, «сколько весит»11 живая материя по отношению к неживой и какой относительный объем она занимает. Последовательность уровней развития материи от физического через химический и биологический к социальному характеризуется наряду с сокращением распространенности увеличением собственной активности систем, принадлежащих к более высоким уровням. Этот рост активности «компенсирует» тенденцию сокращения относительной распространенности и на социальном уровне преодолевает ее12. Вопрос в другом: является ли картина эволюции Метагалактики, созданная усилиями астрономического комплекса наук, лишь «результатом» процессов, внутренне на прогресс не направленных и совершенно случайно «сложившихся» в то, что мы со стороны воспринимаем как прогресс, или же «ромб развития» лежит в основе всех изменений, происходящих в Метагалактике? Этот вопрос можно переформулировать следующим образом: были ли в объекте, из которого возникла наша Вселенная, в этом «первоатоме», «предзаложены» пути ее развития, разворачивания в пространстве и времени, или же его разлетевшиеся «осколки» чисто случайно сформировали наш сегодняшний мир?

    Одним из первых аналогию между «первоатомом» и геном предложил И. С. Шкловский: «Невероятное разнообразие звезд... планеты, кометы, живая материя с ее невероятной сложностью и много еще такого, о чем мы сейчас не имеем даже понятия,— все в конце концов развилось из... примитивного плазменного облака. Невольно напрашивается аналогия с каким-то гигантским геном, в котором была закодирована вся будущая, невероятно сложная история материи во вселенной...»13. Действительно, не только жизнь и разум, но и «физическая вселенная» столь сложна и законосообразна (хотя законы эти могут носить и статистический характер), что она явно не является просто результатом случайных столкновений «каких-то» частиц; сталкивались определенные частицы, обладающие определенными свойствами, взаимодействовавшие по определенным законам. Это и «предрешало» образование галактик и звезд такими, какими мы их знаем.

    «Био-космологические» параллели все более привлекают внимание ученых и философов14. В. В. Казютинский подробно проанализировал вопрос о «заданности» возникновения КЦ начальными условиями существования Метагалактики и предположил, что «закодированность» КЦ в «первоатоме» возможна, если существуют законы эволюции, общие для всех структурных уровней природной действительности15. Соглашаясь в целом с этим выводом, мы считаем необходимым несколько уточнить саму постановку вопроса.

    Вряд ли можно сомневаться в том, что в широком смысле возможность существования социокультурных систем действительно была заложена в «первоатоме» (ибо не была заложена невозможность — наша, земная цивилизация существует). При этом не столь важно, случайно или закономерно возникла жизнь на Земле. Даже если в ее истоках лежало «редчайшее совпадение исключительно благоприятных обстоятельств» (И. С. Шкловский), для того чтобы дальнейшая эволюция жизни стала возможной, необходим определенный набор внешних условий (метагалактических, галактических, звездных и планетных). Реальное существование такого набора получило название антропологического (или антропного) принципа. Существо этого принципа — в краткой формулировке — сводится к более или менее очевидному утверждению: поскольку «мы» существуем, Вселенная не может «запрещать» наше существование16. Иными словами, фундаментальные характеристики Метагалактики (а следовательно, и «первоатома», из которого она возникла) таковы, что на определенном этапе ее развития в ней может возникнуть жизнь. Разумеется, столь удачное совпадение может вызвать удивление (в упомянутой статье И. Новикова, А. Полнарева, И. Розенталя показано, что даже незначительное изменение физических констант сделало бы невозможным появление жизни в нашей Вселенной), но так или иначе мы имеем дело лишь с результатом; обусловлен он случайностью или чем-то иным, сказать трудно. Антропный принцип ограничивается констатацией факта, не пытаясь его объяснять.

    Значительно дальше идет принцип антропологической направленности развития природы, утверждающий не только возможность, но и необходимость возникновения в Матагалактике жизни и разума17. Здесь «наша вселенная» рассматривается уже как единая система различных уровней материи — начиная с физического и кончая социальным — и «генная» модель «первоатома» перестает быть просто метафорой. Разумеется, биологическая и кибернетическая аналогии («первоатом» как вместилище «квазипрограммы», как организованный «зародыш» нашего мира) в любом случае не могут быть буквальными, но и понимание «первоатома» как однородной сверхплотной капли основано скорее на традиции физикализма, чем на знании его подлинной природы и структуры. «Замысел творца» для такого «супергена» обязателен не более, чем для обычного гена; поэтому, как нам кажется, нет особой необходимости подчеркивать отсутствие прямой связи между подобными моделями и креационизмом18.

    Рациональная интерпретация «генной» модели «первоатома» предполагает как обязательное условие наличие общих законов развития нашей Вселенной, объединяющих ее различные структурные уровни в едином потоке эволюционных изменений. Пока что можно с уверенностью говорить о наличии «непрерывного прогресса» в рамках физического уровня (объединяющего «дозвездную» и «звездную» ступени «ряда развития»)19. Развитие Метагалактики от состояния сверхплотной капли через облако водородногелиевой плазмы и еще через целый ряд этапов до того многообразного звездного мира, который мы наблюдаем сейчас, демонстрирует постоянный рост богатства ее содержания. Именно звезды (объединенные в галактики) являются высшим известным нам уровнем организации материи, которого достигла Метагалактика. О планетной ступени «ряда развития» мы этого сказать пока не можем, так как знаем лишь одну планетную систему. Все же с астрофизической точки зрения допущение «обычности» планетной ступени является достаточно обоснованным20. Однако между планетной и биологической ступенями существует заметный провал. Мы в данный момент не знаем, как именно возникла жизнь, поэтому не можем судить, в какой мере она продолжает общий прогресс Метагалактики, а в какой является случайной флуктуацией, связанной с этим прогрессом лишь побочно. Наличие этого провала и не позволяет считать доказанным существование общеметагалактических законов развития (закономерности перехода от биологической жизни к социуму понятны в большей мере).

    Хотя «флуктуационная» трактовка скачка от неживого к живому в принципе допустима, в методологическом плане она весьма уязвима, ибо отрывает случайность от необходимости, абсолютизируя первую и превращая ее в доминирующую силу развития природы. Это не Космос, а Хаос. Между тем взаимосвязь случайности и необходимости — момент, проявляющийся особенно ярко именно там, где роль случайности действительно велика. В частности, мутации случайны, но направленность эволюции (либо «главной ветви» ее) от одноклеточных к высшим приматам и человеку отрицать трудно. И хотя аналогия, как известно, не доказательство, но и методология — не набор готовых рецептов. При анализе проблемы скачка к живому можно руководствоваться как чисто «флуктуационным» подходом, так и подходом, учитывающим роль необходимости, порой «спрятанной» на глубинном уровне процесса, в одной из его «сущностей», но от того не менее важной. Правильность выбора будет установлена лишь в процессе решения задачи.

    Если все же общие законы, охватывающие все структурные уровни Метагалактики, реально существуют, то какова может быть их природа? В. В. Казютинский предположил, что такие законы могут носить, в частности, общесистемный характер21. Действительно, важнейшей целью системных исследований является преодоление «узкодисциплинарных» взглядов на мир, поиск закономерностей, охватывающих различные сферы реальности. Одним из результатов этих разработок в перспективе должно стать системное представление Вселенной в аспекте возрастающей сложности и организованности состояний материи. Исследования в этом направлении только начинают развиваться и находятся пока на «допарадигмальной» стадии, стадии выработки основополагающих принципов и методов. Причем любопытно, что уже на этом этапе ощущается потребность в «специфически системных представлениях о космосе, которые не сводятся к традиционным и в известном смысле им противостоят»22. Редукционизм, неизбежный при попытках «физического» (а в какой-то мере — и кибернетического) описания «биологического космоса», оказывается серьезной преградой для понимания природы последнего. Разумеется, речь идет не о давно скомпрометировавших себя установках на «изгнание» физико-химических и кибернетических методов из биологии под предлогом их «неадекватности» биологическому уровню движения материи, а скорее о неполноте описания сложных систем методами, выработанными на основе изучения систем значительно более простых. «...Традиция точного научного мышления,— отмечает Ю. А. Шрейдер,— очень тесно привязана к описанию физико-химического космоса, и для перехода к изучению живого по существу (а не только физико-химических феноменов в живом) необходим пересмотр многих «очевидных» положений»23.

    Строго говоря, проблема состоит не столько в создании адекватных системных методов для изучения сложных систем («живая система» в данном случае — не аналог «биологической», но лишь указание минимального уровня сложности), сколько в выработке единого системного представления космоса, при котором простые системы явятся предельным случаем сложных, а методы изучения первых — предельным случаем методов изучения вторых. В настоящее время движение научной мысли имеет скорее противоположное направление, и даже общая теория систем, при всей ее ориентации на целостность изучаемых объектов, несводимость их к сумме элементов, далека от подобного уровня.

    Разумеется, приведенные соображения не претендуют на теоретическое решение проблемы существования ВЦ — они скорее очерчивают некоторый набор эвристик, в рамках которого мы можем рассчитывать прийти к такому решению. Для организации поиска важнее исходная модель объекта, который мы ищем, чем строгое обоснование необходимости его существования. Наличие такого обоснования, разумеется, повышает шансы на успех поиска и субъективную уверенность исследователей в его перспективности, но и отсутствие теории генезиса искомого объекта само по себе не исключает возможности успеха. «Картинные» основания введения объекта могут быть достаточно серьезны, чтобы обратиться непосредственно к поиску, в той или иной мере минуя этап теоретического решения проблемы существования. Однако тем большую важность приобретает в подобном случае наряду с корректной моделью объекта детально разработанная методика его поиска.




    § 2. Поиск как вид познавательной деятельности

    Поиск — это деятельность по обнаружению объекта или явления, существование которого предсказано из теоретических соображений. Обнаружить объект X — значит установить, что он объективно существует и что его характеристики в целом совпадают с теми, которые следуют из принятой теоретической модели. В результате успешного проведения поиска эмпирически решается проблема существования данного объекта и исследователь получает возможность откорректировать свои исходные теоретические представления о нем.

    Введем понятие субъективированной системы как такой системы, которая испытала в своем генезисе или в своей истории непосредственное либо опосредованное другой системой деятельностное воздействие социального субъекта. Очевидно, что социальный субъект, являющийся подсистемой КЦ, также «субъективирован».

    Наиболее «развитым» случаем поиска в (под)проблеме SETI можно считать попытку обнаружить и изучить ВЦ как целое. Вместе с тем этот вариант не единственно возможен и даже, повидимому, не наиболее вероятен. В общем случае космическая цивилизация А обнаруживает некоторую субъективированную систему Q и посредством ее изучения получает информацию о космической цивилизации В. Следует, таким образом, различать гипотетический и непосредственный гипотетический объекты поиска (соответственно — космическая цивилизация В и субъективированная система Q).

    С точки зрения деятельностного подхода к анализу проблемы ВЦ систему Q можно представить следующим образом: это социальный субъект (в узком смысле) Во (индивид либо социальная группа) и/или средства деятельности (культура как технология) и/или результаты деятельности («культурная среда»; измененные естественные и «иные социальные» системы). Поиск может осуществляться в (предполагаемом) ареале существования космической цивилизации В, в ареале космической цивилизации А, вне ареалов.

    Деятельность, средства и/или результаты которой мы ищем, также можно классифицировать в соответствии с тем или иным существующим делением. Конкретизируя предполагаемые объекты этой деятельности, мы получим некоторую типологическую схему поисковой активности. Эта схема учитывает четыре составляющие поиска: какие компоненты системы деятельности цивилизации В мы ищем; компоненты какой деятельности являются объектом поиска; на что, предположительно, эта деятельность (была) направлена; где предполагается существование непосредственного объекта поиска? Конкретных вариантов поиска может быть (в зависимости от «дробности» деления составляющих) достаточно много, причем не всегда эти варианты должны быть взаимоисключающими. Так, проект «Озма» с данной точки зрения представляет собой поиск результатов коммуникативной деятельности (текста, посланного ВЦ), направленной на земную цивилизацию как на «объект коммуникации», в пределах ареала существования этой цивилизации. Но в той же мере это поиск «группы радиоастрономов», осуществляющей коммуникативную деятельность из ареала существования своей цивилизации.

    «Предметная» схема поисковой деятельности включает в себя следующие компоненты:

    1. Субъект поиска — космическая цивилизация А.

    2. Непосредственный субъект поиска (НСП) — социальная система Ао, реально осуществляющая поиск24.

    3. Район нахождения НСП Ао.

    4. Средства поиска — техника и знания, позволяющие его осуществлять ( успешно осуществить!).

    5. Гипотетический объект поиска (ГОП) — космическая цивилизация В.

    6. Район предполагаемого нахождения ГОП.

    7. Непосредственный гипотетический объект поиска (НГОП) — субъективированная система Q.

    8. Район поиска — область предполагаемого нахождения НГОП Q.

    9. Реальные объекты поиска (РОП) — множество систем, находящихся в пределах «района поиска» и доступных для поисковой деятельности с помощью выбранных социальным субъектом Ао средств поиска25.

    10. Непосредственные реальные объекты поиска (НРОП) — подмножество РОП, которое привлекло внимание в данном поиске (например, с точки зрения некоторых предварительных критериев отбора).

    Функциональная схема поиска представима следующим образом26:

    1. Исходная ситуация и условия поиска.

    2. Мотивация. Цели и мотивы поиска.

    3. Ориентация. Выбор средств, района, НГОП, НРОП, стратегии и тактики поиска.

    4. Реализация.

    5. Результат поиска.

    6. Оценка результата и корректировка пунктов 2 и 3.

    Под исходной ситуацией и условиями поиска мы понимаем следующие моменты:

    1. Наличие непосредственного субъекта поиска (социальной системы Ао).

    2. Наличие теоретической модели, обосновывающей существование, местоположение, природу и уровень развития гипотетического объекта поиска — космической цивилизации В, а также (вернее, в первую очередь) соответствующие характеристики непосредственных гипотетических объектов поиска.

    3. Реальные характеристики космической цивилизации В и возможных НГОП («с точки зрения внешнего — по отношению к космическим цивилизациям А и В — наблюдателя»).

    Очевидно, что степень близости представлений непосредственного субъекта поиска Ао о характеристиках КЦ В и НГОП Q к их реальным «значениям» оказывает решающее влияние на исход поиска.

    В процессе подготовки к поиску субъект Ао должен также перевести описание объекта Q с теоретического на квазиэмпирический («феноменологический») уровень, задать те «внешние», фиксируемые в опыте параметры и их границы, которые выделяют искомый объект среди прочих. Такой перевод вносит дополнительную неопределенность в поиск — ибо отнюдь не всегда (особенно для сложных систем) он является достаточно однозначным. Это приводит к необходимости ориентироваться в процессе поиска не на одну «феноменологическую модель» объекта Q, а на целую группу их и, естественно, затрудняет опознание. Однако при неудаче исследователь может некоторое время ограничиваться корректировкой «феноменологии», не касаясь собственно теории.

    В зависимости от того, как именно конструируется исходная теоретическая модель непосредственного гипотетического объекта поиска, мы можем выделить два главных варианта поиска ВЦ: поиск дедуктивно направленный (астросоциологическая теория дает модели КЦ В и НГОП Q, субъект Ао ищет их реальные эквиваленты) и поиск квазииндуктивно направленный (некоторое «странное» явление, обнаруженное вне рамок астросоциологии либо в ее рамках, но не соответствующее уже имеющимся моделям, «подсказывает» исследователю идею адекватной теоретической модели. В последнем случае речь идет именно о «подсказке», а не о модели как результате индукции).

    Мотивация поиска — вопрос весьма важный и неразработанный. Практически это вопрос о том, каковы социальная ценность и целесообразность контактов с ВЦ, оправдывающие их поиск. Иными словами: существуют ли у КЦ (земной, в частности) такие потребности, которые для своего удовлетворения требуют контактов с другими КЦ, причем «затраты» на эти контакты не должны выходить за «разумные» пределы. Очевидно, есть смысл исходить при анализе этого вопроса из главной цели социальной деятельности, которая заключается в обеспечении сохранения и развития конкретной КЦ, а также развития всей социальной формы материи во Вселенной. С этой точки зрения мотивы для установления контактов могут быть сгруппированы в первом приближении следующим образом:

    1. Непосредственные практические потребности сохранения и развития цивилизации.

    2. Перспективные практические потребности.

    3. Непосредственные научно-познавательные потребности.

    4. Перспективные научные потребности.

    5. Этические и другие потребности.

    В настоящее время у земной цивилизации, по-видимому, нет таких практических потребностей, которые можно было бы удовлетворить только путем контакта с ВЦ. Но, во-первых, это не значит, что такие потребности не могут появиться в будущем. Во-вторых, цивилизация, уровень практической деятельности которой уже принял планетарный характер, должна представлять себе и перспективы своей будущей космической деятельности. В-третьих, контакт, видимо, может привести не только к более эффективному удовлетворению каких-то старых потребностей, но и к появлению новых, и неизвестно еще, что важнее. Наконец, в-четвертых, возможно существование научно-познавательных потребностей, удовлетворимых только с помощью контакта (дистанционного, если невозможен непосредственный).

    Целью поиска является обнаружение, установление факта существования субъективированной системы Q, а опосредованно — и космической цивилизации В. Для этого субъект Ао должен изучить качественные и количественные характеристики реальных объектов поиска с точки зрения исходной модели системы Q и выделить те объекты {Qr}i , которые соответствуют этой модели. Подобное исследование будет носить, скорее всего, многоступенчатый характер — от использования предварительных критериев для выделения объектов, «похожих» на Q, «подозрительных» в плане их возможной субъективированности, до углубленного изучения последних. Такова будет общая стратегия поиска.

    Средства поиска должны обеспечить возможность изучения реальных объектов поиска в выбранном районе, причем изучения именно в тех аспектах, которые учтены в имеющейся модели системы Q. Для поиска важны не любые характеристики искомого объекта, но прежде всего те из них, по которым он должен максимально отличаться от своего «фона». Заметим, что, если возможности наличных средств поиска не соответствуют имеющимся у субъекта А теоретическим представлениям о НГОП Q, поиск осуществить невозможно — он будет «отложен» до достижения такого соответствия (причем «двигаться», изменяться могут и средства, и представления). Именно «пересечение» исходных представлений о местонахождении и характеристиках объекта Q с техническими возможностями средств поиска ограничивает (хотя и не определяет однозначно) выбор района поиска.

    В процессе реализации поиска социальный субъект Ао может пойти двумя противоположными (и в то же время дополнительными) путями — путем «картинного» поиска и путем поиска объектного. В первом случае с точки зрения теоретической модели НГОП «проверяются» объекты, которые обнаружены и в определенной мере изучены в рамках других дисциплин и областей исследования. Во втором исследователь сразу обращается к реальному миру, пытаясь с помощью экспериментов и наблюдений установить факт существования в нем реальных аналогов НГОП. Разумеется, эти варианты могут сочетаться: результат «картинного» поиска, скорее всего, потребует дополнительных исследований реальных объектов, а в процессе объектного поиска мы всегда ориентируемся на существующую картину мира. Если речь идет об объектном поиске, то НГОП Q может находиться либо в ареале существования космической цивилизации А, либо вне ее ареала. В первом случае реальные объекты поиска наиболее доступны и могут изучаться с применением экспериментальных методов. Если же космическую цивилизацию А и район поиска разделяет значительное — космическое — расстояние, ситуация усложняется. Основными методами поиска становятся пассивное и активное наблюдение. Первое заключается в фиксировании тех или иных излучений от реальных объектов поиска, а второе — в посылке излучений и фиксировании «реакций» РОП (в простейшем случае субъект Ао старается уловить отраженное излучение и по нему составить представление об отразившем его объекте).

    Вместе с тем социальный субъект Ао может пытаться: 1) улучшить характеристики имеющихся у него средств поиска либо дополнить их новыми, более совершенными средствами; 2) приблизиться к району предполагаемого нахождения НГОП Q. В последнем случае мыслимы разделение, или частичный перенос, средств поиска — при этом некоторая подсистема последних покидает ареал существования КЦ А, будучи соединена с оставшейся подсистемой каналом связи (пример — «зонд Брейсуэлла»); полный перенос средств поиска (возвращаемый автономный зонд); перенос и средств поиска, и субъекта Ао (пилотируемый космический корабль).

    Исследовав выбранный район и изучив находящиеся там объекты, субъект Ао придет к какому-то результату поиска — обнаружит объект Qr , соответствующий модели НГОП Q (причем не только «на первый взгляд» с точки зрения предварительных критериев, но и сущностно подобный этой модели), либо не обнаружит такого объекта. Очевидно, что при существенном расхождении действительного результата с ожидаемым непосредственный субъект поиска может в каких-то пределах корректировать исходные гипотетические представления о космической цивилизации В и объекте Q, стратегию, тактику и технику поиска и даже изменять мотивацию27.

    Поскольку поиск объекта Q сводится в конечном счете к изучению некоторых «подозрительных» объектов (РОП) и сравнению их с исходной моделью, нам необходимо подробнее рассмотреть структуру научного исследования вообще. Обсуждая в главе I, § 1 некоторые из существующих моделей развития науки, мы исходили из представления о научном исследовании как о деятельности по выдвижению и решению научных проблем. Она может носить эмпирический и теоретический характер. Не углубляясь в анализ этих понятий (вопрос об эмпирическом и теоретическом, с одной стороны, широко обсуждается в литературе28, а с другой — достаточо сложен и «тонок»), мы будем в целом ориентироваться на развиваемое В. С. Швыревым понимание эмпирического познания как «деятельности по применению концептуальных средств, а теоретического познания — как «деятельности по совершенствованию концептуальных средств»29. Это, разумеется, весьма абстрактная характеристика основных форм научного познания, но в ней схвачены как наиболее существенные особенности этих форм, так и их тесная взаимосвязь.

    «Эмпирическое исследование,— по определению В. С. Швырева,— это активная познавательная деятельность, центром тяжести которой является осмысление, истолкование данных «живого созерцания» в соответствующей сетке ... логических категорий»30. С известной долей схематизма процесс эмпирического исследования можно представить в виде следующей последовательности этапов:

    1. Изучение качественных и количественных характеристик объекта, явления X (получение эмпирических данных).

    2. Статистическая и любая другая генерализующая обработка данных (выделение инвариантов и регулярностей31).

    3. Интерпретация, истолкование полученных инвариантов и регулярностей в исходном понятийном каркасе, который задавал «отправную понятийную сетку координат, воспроизводящую определенные представления о предмете исследования»32. Результатом такой интерпретации является эмпирическая модель явления, эмпирический факт X*.

    Подчеркнем, что под эмпирическим фактом мы понимаем не просто некоторый комплекс фактофиксирующих предложений, а определенную модель —хотя и остающуюся в целом на уровне «видимости», «внешнего», «явления», но уже в значительной мере свободную от «затемняющих случайностей» и ошибок восприятия, выраженную в логических категориях и «подготовленную» к процессу теоретического объяснения. На эмпирическом уровне развитой науки концептуальную «систему координат» задает теоретическая онтология «парадигмальной теории» или — в крайнем случае — специализированная картина мира данной области исследования; на эмпирической стадии развития науки эта система базируется преимущественно на общей картине мира (научной — но и сохраняющей в себе ряд элементов «обыденных», вненаучных). Отсюда — известная доля «произвольности» эмпирического факта, определенной независимости (вернее — неполной зависимости) его даже от результатов генерализации, и тем более — от исходных данных самих по себе. Наиболее «жестким» ядром эмпирических знаний выступают с этой точки зрения инварианты и регулярности — их концептуальная нагруженность существенно ниже, чем нагруженность эмпирических фактов; вместе с тем они уже не столь «случайны», как «просто данные»33.

    Остановимся несколько подробнее на вопросе о соотношении интерпретации эмпирических данных и описания явления X. Врядли можно согласиться с Е. П. Никитиным в том, что под описанием в научном исследовании необходимо понимать исключительно «фиксацию результатов опыта»34. Такая фиксация сама по себе есть еще не описание объекта, а лишь описание результатов наблюдений и экспериментов. Описание в строгом смысле — это терминологическая, «языковая» сторона концептуальной интерпретации инвариантов и регулярностей. Можно сказать и иначе: интерпретация результатов опыта — это смысловой аспект перевода описания этих результатов в описание объекта исследования. При этом содержание описания изменяется: углубляется, обогащается, если выбранная система категорий адекватна действительной природе явления X, и обедняется, искажается при неадекватности категориальной системы.

    Теоретический этап познания объекта (явления) X заключается в объяснении эмпирического факта X* посредством некоторой теории Т (уже существующей или же построенной специально для данного случая) и в доказательстве правильности этого объяснения путем проверки вытекающих из него предсказаний. Чтобы раскрыть сущность явления35, мы должны включить описывающий его эмпирический факт в теорию; иными словами — концептуальная модель явления X должна дедуцироваться (разумеется, не обязательно в строгом смысле этого слова — скорее, просто выводиться как некоторое следствие) из системы законов данной теории36. Объясненный эмпирический факт и представляет собой факт науки (X**).

    Очевидно, что точно так же, как на основе одних и тех же эмпирических данных можно построить различные эмпирические факты (описания явления в различных теоретических онтологиях) на основе одного и того же эмпирического факта могут быть сконструированы различные (по-разному объясненные) факты науки. Эмпирические данные сами по себе, не будучи интерпретированы в некоторой теоретической онтологии, не могут быть и объяснены.

    Говоря об объяснении как «подведении» явления под теорию, не следует забывать о конструктивном, не чисто аналитическом характере этого процесса. Только в элементарных случаях для объяснения достаточно простой ссылки на закон. «...Рассматривая структуру объяснительного процесса... следует иметь в виду не только саму по себе процедуру включения объясняемого явления в качестве элемента в «теоретический мир», описываемый наукой, но и те модификации и конкретизации в этом мире, которые позволяют осуществить это включение»37. Формирование новой теории, призванной объяснить явление X, и есть предельное проявление конструктивного характера научного объяснения.

    Разумеется (и это вытекает уже из представления о направляющем влиянии исходного теоретического каркаса на эмпирический базис исследования), этапы эмпирического и теоретического изучения явления X — это не просто последовательные стадии «линейного процесса», а скорее компоненты достаточно сложной и «многосвязной» познавательной системы. Реально знание о явлении X на каждой стадии его изучения существует, с одной стороны, в форме исходной дедуктивной концептуальной модели его, нагруженной некоторым (меняющимся в процессе исследования) «эмпирическим содержанием», а с другой — в форме «текущей» индуктивной38 модели объекта, ориентирующейся на конкретный эмпирический материал. Если их различия незначительны (т. е. эмпирические данные достаточно хорошо укладываются в исходную теоретическую схему), то можно говорить об одной модели — дедуктивной, конкретизируемой применительно к эмпирии. Возможность конкуренции нескольких моделей принципиально мало что меняет, ибо для нашего рассмотрения противопоставление «дедукция—индукция» важнее, чем количество конкурирующих моделей.

    Ошибочно полагать, что, имея лишь некоторые отрывочные данные об объекте, исследователь «работает» исключительно с ними, и только добившись полноты данных и выделив из них некоторые инварианты, переходит к интерпретации последних. На деле уже «единичное данное» имеет какое-то значение отнюдь не само по себе, а как «повод» для конкретизации «прямой» дедуктивной и построения «встречной» индуктивной модели. Взаимодействие их между собой и с эмпирическим материалом и дает в результате эмпирический факт. В этом плане интерпретации как отдельного этапа эмпирического исследования вообще не существует — она (как, очевидно, и описание объекта) имеет место на любой стадии исследования. Другое дело, что интерпретация инвариантов значительно «весомее» интерпретации отрывочных данных, и только построенная на ее основе квазииндуктивная «встречная» модель объекта (явления) может «всерьез» конкурировать с дедуктивной моделью или обоснованно соответствовать ей.

    Аналогичная ситуация складывается в процессе поиска гипотетического объекта Q. Факт существования этого объекта (вернее — его реального аналога Qr) есть знание, содержащее в себе как «экзистенциальную» компоненту (объект Q существует), так и компоненту «эссенциальную» (существует именно объект Q). Подобное значение может принимать форму первичного факта существования — построенного непосредственно на основе эмпирических данных, которые не подвергались никакой дополнительной обработке (и хотя субъект рискует ошибиться, оперативность опознания бывает важнее его надежности), но может строиться и как «обычный» эмпирический факт (процедура более длительная, но и оставляющая меньше поводов для сомнений). Сравнивать информацию, полученную при изучении реального объекта поиска, с эталонной моделью объекта Q можно на любом этапе исследования, но на этапе сбора эмпирических данных такое сравнение наименее убедительно, на этапе конструирования эмпирического факта — убедительно в максимальной (хотя и не в полной) степени, а на этапе теоретического объяснения оно просто элиминируется, так как само объяснение заменяет сравнение с эталоном.

    Итак, мы видим, что факт существования объекта Q совпадает с эмпирическим фактом Qr*, моделирующим данное явление и соответствующим его теоретической модели39. Что же представляет собой факт несуществования объекта Q?

    Если в процессе поиска нам длительное время не удается найти объект X, мы будет пытаться, с одной стороны, модифицировать теорию Т, которая предсказывает его существование (и соответственно — изменить параметры дедуктивной модели), а с другой — построить альтернативную теорию Т ' , объясняющие способности которой были бы не хуже, чем у теории Т, но которая «не нуждалась бы» в объекте X. В случае успешного построения такой теории (особенно если она предсказывает некоторый «альтернативный объект» X', для которого нет места в теории Т и который мы обнаруживаем), первая теория считается неверной, а объект X — несуществующим. Но в отсутствие альтернативной теории Т ' модификации Т могут продолжаться неопределенно долгое время, включая и такие — в известной мере, «тупиковые»— допущения, как заключение о невозможности наблюдать объект X в свободном состоянии или о том, что X — «чисто идеальная вспомогательная конструкция» и т. п.

    В проблеме ВЦ ситуация носит еще более сложный характер. Возможность существования ВЦ не выводится из некоторой теории, но дедуцируется из общих соображений, общей картины мира, причем конкретные вероятностные оценки этой возможности могут кардинально различаться между собой (в соответствии с разницей в оценках различных составляющих «формулы Дрейка») . В итоге диаметрально противоположные выводы о населенности космоса оказываются теоретически равнодопустимыми. Это говорит, с одной стороны, об ограниченности современной научной картины мира, которая по существу «безразлична» к существованию или несуществованию разумной жизни (выводимость из нее возможности существования ВЦ не означает пока что ничего большего, чем отсутствие запрета на них), а с другой — о значительном «потенциале поиска» в этой области.

    На современном уровне развития науки мы не можем осуществить теоретический выбор между моделью «кишащей жизнью Вселенной» и представлением о значительной редкости КЦ (т. е. существует неопределенность наших знаний о распространенности ВЦ). Чтобы такой выбор стал возможен, мы должны располагать развитыми теориями: 1) формирования планетных систем; 2) возникновения жизни; 3) возникновения и эволюции социальной ступени развития материи в космосе. Поскольку таких теорий пока нет, исследователь свободен делать те допущения, которые можно экспериментально проверить. В этом плане редукция поиска ВЦ к поиску их радиосигналов, лежащая в основе первой постановки, была одновременно и произвольной, и неизбежной.

    Вернемся к анализу астросоциологического парадокса. Здесь специфика процесса поиска ВЦ вырисовывается особенно ясно. «Левая» часть АС-парадокса — это комплекс общетеоретических, мировоззренческих положений, конкретизированных (с помощью ряда дополнительных гипотез) до уровня, допускающего возможность непосредственной эмпирической проверки. Что же представляет собой его «правая» часть — те осмысленные, интерпретированные в «исходной концептуальной системе» результаты CETI-экспериментов, которые и вступают в противоречие с собственными теоретическими предпосылками? Являются ли эти результаты эмпирическим фактом в строгом смысле слова? (То, что это не факт науки,— очевидно, ибо он не имеет теоретического объяснения).

    Пытаясь обнаружить некоторый абстрактный гипотетический объект поиска Q, допустимый в рамках первой постановки (например, электромагнитные сигналы, посылаемые ВЦ непосредственно или с помощью кибернетических зондов), исследователь в каждом отдельном эксперименте имеет дело уже с конкретным гипотетическим объектом поиска — сигналами определенного типа, частоты, мощности и т. д. «Разброс» предполагаемых параметров этого объекта неизбежен, но он должен быть достаточно мал, чтобы возможно было уверенно опознать объект, сравнив его с «эталоном» (и достаточно велик, чтобы охватывать некоторый класс сигналов). Характеристики конкретного гипотетического объекта поиска неразрывно связаны с возможностями поисковой техники, и отрицательный исход отдельно взятого эксперимента не может считаться решающим. В результате такого эксперимента исследователь получает эмпирический факт отсутствия объекта поиска определенного конкретного типа в определенном районе в определенный период времени. Для того, чтобы получить эмпирический факт отсутствия «абстрактного» объекта поиска (например, радиосигналов вообще), он должен провести серию экспериментов, которая «перекрывала» бы все возможные конкретные типы Q либо по крайней мере охватывала бы значительное количество их. При этом — учитывая «интенсивно эволюционный» характер гипотетических ВЦ — изучение максимального числа возможных радиоисточников в какой-то мере заменяет «очень длительный» поиск и позволяет распространить этот эмпирический факт за пределы непосредственного времени наблюдения. Здесь уже результаты отдельно взятых экспериментов играют по отношению к «общему» эмпирическому факту роль данных, которые должны быть получены, генерализованы и интерпретированы.

    Если даже ограничиться пониманием результата генерализации данных как «статистического резюме» их (что, вообще говоря, не совсем точно), можно утверждать, что уровень статистической достоверности результатов проведенных CETI-экспериментов весьма незначителен40. Иными словами, «встречная» квазииндуктивная модель «молчащего космоса» покоится на очень ненадежных основаниях и не может пока «рационально» конкурировать даже с весьма произвольной «прямой» дедуктивной моделью. Но дело не только в этом. Отсутствие исходной теории приводит к тому, что спектр возможных модификаций дедуктивной модели становится практически беспредельным. Любая «эмпирически проверяемая» модификация тем самым законна. Даже если удастся достичь высокой статистической достоверности в «отрицательных» экспериментах по радиопоиску ВЦ, это, строго говоря, не позволит сделать заключения об отсутствии ВЦ, ибо нет закономерного перехода от отсутствия сигналов к отсутствию самих цивилизаций.

    Заметим, однако, что, хотя эмпирические основания астросоциологического парадокса и не являются «настоящим» эмпирическим фактом (они могут быть названы квази- или даже псевдофактом), научное сообщество (включая и многих исследователей, непосредственно занимающихся проблемой ВЦ) все же воспринимает их как таковой и соответственно АС-парадокс — как вполне реальное противоречие, требующее объяснения41. Основная причина этого кроется, на наш взгляд, в существенно мировоззренческом характере исходных предпосылок поиска, в их опоре на современную естественнонаучную картину мира. «Внутрикартинные» модификации этих предпосылок неизбежно представляют собой ad hoc допущения, и даже если предположить, что у них есть какие-то «внешние оправдания», от «внутреннего совершенства» (в эйнштейновском смысле) они далеки. В той мере, в какой исходные предпосылки кажутся естественными, их изменения выглядят весьма произвольными. Если же речь идет о модификации картины как целого, то это операция значительно более трудная и болезненная, чем внесение частных изменений. И это уже не вопрос конкуренции теорий, а вопрос практики как критерия истины ( = практики как «непосредственной действительности человеческого существования», не «практики эксперимента и наблюдения», неизбежно требующих наличия некоторой интерпретирующей теории). Естественно, что в подобных условиях исследователи предпочитают сохранять исходные установки неизменными возможно дольше (что, собственно, и входит в противоречие со стремлением использовать эмпирические данные, не дожидаясь, пока их станет достаточно много).

    Заметим, что само по себе знание о существовании объекта X, полученное на основе эмпирического факта X*, объясняемого теорией Т, не «окончательное». Один и тот же эмпирический факт различные научные теории могут объяснять по-разному. Выбор «правильного» объяснения, являющийся результатом их конкуренции, не содержит в себе гарантий собственной правильности. Лишь когда явление X будет включено — соответственно собственной природе — в систему человеческой деятельности, практика как окончательный критерий истины (и «истины сущности», и «истины существования») придаст ему «окончательно реальный» статус.

    Для установления существования КЦ адекватным способом деятельности является, как мы отмечали выше, общение в широком смысле, контакт цивилизаций. Е. Т. Фаддеев, давая определение предмета астросоциологии, включил в него и «мыслимые взаимосвязи и взаимодействия между социальными подструктурами»42. С общеметодологических позиций это вполне допустимо и законно; но конкретная ситуация, сложившаяся в проблеме ВЦ, заставляет выделять теорию контактов между КЦ (контактологию) как относительно самостоятельную, хотя и тесно связанную с собственно астросоциологией область. Необоснованное отождествление отрицательных результатов проведенных CETI-экспементов с отрицательным ответом на основной вопрос проблемы ВЦ есть в первую очередь следствие того, что эмпирическому базису, полученному в результате этих экспериментов, приписывается астросоциологический характер, тогда как на самом деле это преимущественно контакта логический (причем узкий, неполный, «обыденный») базис. Из отсутствия коммуникации с ВЦ, строго говоря, не следует даже отсутствие контакта с ними, не говоря уже об отсутствии самих ВЦ. 116

    В современных условиях, когда никакой собственно астросоциологической информации у нас нет, разработка теории контактов приобретает для проблемы ВЦ едва ли не решающее значение. В следующем параграфе мы рассмотрим один из возможных методов построения такой теории; пока же отметим, что именно активность ВЦ, их субъектный характер существенно изменяют схему процесса поиска в этой области, делают его, с одной стороны, более простым (ибо в поиске мы можем рассчитывать на содействие «искомой стороны»), а с другой — более сложным, чем поиск объекта (ибо характер этой активности не может быть просто угадан, он должен предсказываться на основе определенной теории).




    § 3. Структура контакта

    Предметом контактологии, как явствует из самого ее названия, выступают возможные контакты между космическими социальными организмами, их мотивы, сущность, формы проявления. Как и астросоциология в целом, контактология не является «ставшей» наукой (и не будет таковой до момента осуществления реального контакта с ВЦ),но «потенциальность» ее существования несколько отличается от «потенциальности» существования астросоциологии. У контактологии есть некоторый (хотя и очень бедный) эмпирический базис — отрицательные результаты проведенных CETI-экспериментов. Далее, в рамках первой постановки были предложены некоторые методы установления контакта с ВЦ и доказано, что при использовании этих методов установление контакта технически возможно. Даже если окажется, что ни одна из ВЦ никогда этими методами не пользовалась, данный вывод останется в силе. Таким образом, техническая контактология имеет в своем активе некоторые реальные достижения, и любые будущие построения в области теоретической контактологии не могут их не учитывать.

    Методом, наиболее отвечающим задаче создания теоретической контактологии, представляется нам метод восхождения от абстрактного к конкретному. В одной из наших работ мы определили контакт любых систем как взаимодействие между ними43. Очевидно, что то же верно и для случая социальных систем, в частности — КЦ. Уточним, однако, что такое взаимодействие может носить и односторонний характер, т. е. являться, строго говоря, лишь воздействием космической цивилизации А на космическую цивилизацию В. Подобную ситуацию, характерную для определенных типов опосредованного взаимодействия вообще, подробно проанализировал Б. С. Украинцев: «...Незавершенное взаимодействие наблюдается, когда посредствующий объект... является потоком или излучением, направленным только от первого конечного объекта», а также «когда один из взаимодействующих объектов, первым начинающий взаимодействие, недолговечен и существует в течение меньшего времени, чем то, которое необходимо для наступления полного взаимодействия...»44. При взаимодействии КЦ мыслимы оба эти случая. Таким образом, следует различать контакт как установившееся полное взаимодействие и как взаимодействие незавершенное, одностороннее. Последняя ситуация (воздействие системы А на систему В) и будет элементарной, наиболее простой «клеточкой» процесса контакта, абстрактным представлением контакта КЦ.

    Пусть мы имеем две КЦ — А и В — с соответствующими ареалами существования a и b, разделенными достаточно большим (космическим) расстоянием r(a,b) >>0. (Строго говоря, вариант с малым r(a,b) также не исключен. Но по сравнению с r(a,b) >>0 это частный, более простой случай).

    По аналогии с понятием «непосредственные субъекты поиска» введем понятие «непосредственные субъекты контакта» — социальные системы Ао и Во, являющиеся подсистемами А и В (в предельных случаях они могут совпадать с А и В либо с единичными элементами А и В — хотя первая возможность представляется скорее абстрактной). Нестрого их можно описать как те «части» КЦ А и В, через которые осуществляется взаимодействие цивилизаций. Если системы Ао и Во в процессе контакта разделены пространством и/или временем, для их взаимодействия необходимы некоторые посредствующие системы. Это — опосредованный контакт. В противном случае мы имеем непосредственный контакт, причем непосредственность эта весьма относительна. Как отмечает Б. С. Украинцев, «взаимодействие любых двух реальных объектов в цепи сложного взаимодействия, хотя и содержит момент непосредственности, все же никогда не бывает полностью непосредственным, оно некоторым образом всегда опосредовано»45.

    Схематически контакт как взаимодействие можно представить следующим образом (примем для определенности, что воздействие направлено от космической цивилизации А к космической цивилизации В): A(to)A0(to)Ao(t1)C1(t1)C1(t2) ... CN (tm-1 )CN(tm)DP(tm)* DP(tm+1)...D1(tk -2) D1(tk -1) B0 (tk -1) B0 (tk) B (tk).

    Компоненты вида C1 (t1 ) C1 (t2 ) и аналогичные им учитывают, что воздействие «проходит» через любую систему за определенное, не равное нулю, время.

    Каналом взаимодействия между КЦ является последовательность систем A0 C1 ...CN DP ...D1 B0 , а между непосредственными субъектами контакта — последовательность систем C1 ... CN DP ...D1. Примем, что часть этой цепи от С1 до CN создается космической цивилизацией А (и используется системой Ао), а часть от D1 до Dp — космической цивилизацией В (и используется системой Во). Цели создания этих последовательностей могут быть связаны с попыткой установления контакта, а могут и не иметь к ней отношения.

    В зависимости от наличия или отсутствия «левой» и «правой» частей цепи посредствующих систем канал может быть либо двусторонним (N 0; Р О), либо односторонним (N=0 или Р = 0 ) , либо, наконец, «вырожденным» (N=P=O).

    Важную роль в процессе контакта играет взаимное расположение непосредственных субъектов контакта (НСК), а также их расположение относительно космических цивилизаций А и В. НСК Aо и Во могут находиться на «большом» расстоянии друг от друга ( rA0 B0 r(a, b) ) на расстоянии «небольшом» (но все же не равном нулю; 0< rA0 B0<< r(a,b) и наконец, на пренебрежимо малом расстоянии (rA0 B0 0 ). TО же справедливо для расстояний, которые отделяют систему Ао от цивилизации А и систему Во — от цивилизации В. Сочетание этих ситуаций даст несколько десятков возможных общих вариантов космических контактов в зависимости от относительного расположения КЦ и непосредственных субъектов контакта46. Дополнительная «степень свободы» появится, если мы учтем возможность не только пространственного, но и временного различия в положении НСК Ао и Во. Моменты, когда воздействие «покидает» систему Ао и когда оно достигает системы Во, могут разделяться либо «незначительным» временем (ТАоВо = t k-1 - t1 0), либо временем «заметным» (ТАоВо>0)47.

    Учитывая возможные варианты взаимного расположения непосредственных субъектов контакта, мы приходим к следующей типологии возможных каналов взаимодействия между НСК Aо и Во:

    1. «Вырожденый» канал: rАоВо 0; ТАоВо 0. Социальные системы Aо и Во осуществляют непосредственный контакт.

    2. Чисто временной канал: rАоВо 0; ТАоВо> 0. Между системами Aо и Во осуществляется (принципиально односторонний!) «контакт через время».

    3. Квазипространственный канал: 0< rАоВо<< r ? ? ; ТАоВо 0 .

    4. Квазивременной канал: 00.

    5. Чисто пространственный канал: rAoBo r ? ?; ТАоВо 0 . По современным физическим представлениям подобное распространение воздействия с бесконечно большой скоростью «запрещено», но чисто теоретически мы можем оставить для него место в нашей классификации.

    6. Пространственно-временной канал: rAoBo r ? ?; ТАоВо > 0 .

    В зависимости от типа канала процесс контакта будет развиваться по-разному, однако в любом случае воздействие системы А на систему В вызовет некоторые изменения в последней, определенным образом коррелированные с состоянием «активной» системы (в некоторый момент t0, который естественно считать моментом начала контакта). В любом воздействии можно выделить три стороны: массовую, энергетическую и информационную. Преобладание той или иной стороны дает возможность характеризовать данное взаимодействие как массовое, либо энергетическое, либо информационное. При этом, конечно, «прочие» стороны не исчезают, но лишь отходят на задний план сравнительно с преобладающей стороной. Учитывая связь массы и энергии, можно объединить «масс-энергетические» взаимодействия под общим названием «силовых», противопоставленных взаимодействиям информационным, или сигнальным. Соответственно и изменения, вызванные воздействием социальной системы Aо на социальную систему Во, могут быть силовыми (в предметных составляющих последней) или/и сигнальными (в имеющемся у нее массиве информации). Речь идет, разумеется, о «первичном» изменении, которое явится непосредственным следствием установления контакта; дальнейшие изменения могут затронуть все компоненты системы Во — как предметные, так и информационные.

    Приведенная выше схема контакта отражает хотя и незавершенное, одностороннее взаимодействие, но уже «ставший» контакт, в котором КЦ А и В соединены цепью посредствующих систем. Между тем этап формирования этой цепи обладает своими особенностями. Создание канала взаимодействия между социальными субъектами Aо и Во в конечном счете сводится к установлению непосредственного контакта систем CN и D P 48. Очевидно, что для этого необходимо «совместить» их в пространстве и во времени, а также добиться согласования параметров, которые обусловливают «пересечение» воздействием общей границы этих систем. Заметим, что направленность воздействия от КЦ А к КЦ В сама по себе еще ничего не говорит о том, как именно будет осуществляться «замыкание» цепи посредствующих систем. Последнее зависит в первую очередь от соотношения интенций непосредственных субъектов контакта. Если не учитывать возможность активной отрицательной интенции (предполагающей активное противодействие процессу установления контакта) и ограничиться активной положительной и нейтральной интенциями, то мы должны будем принять во внимание следующие четыре возможности:

    1. Социальный субъект Ао активен в воздействии; социальный субъект Во активен в восприятии воздействия. Обе части (будущего) канала созданы для установления контакта. Пример: цивилизация А пытается передать текст в направлении цивилизации В; последняя пытается принять этот текст.

    2. Субъект Aо активен в воздействии; субъект Во пассивен в его восприятии. Последовательность систем C1...CN создана с целью установления контакта, последовательность же систем D1...Dp — с другими целями. Пример: чувствительная аппаратура, созданная цивилизацией В для астрофизических исследований, случайно принимает текст, который послала цивилизация Л.

    3. Субьект Aо пассивен в воздействии, субьект Во активен в восприятии. Системы D1 ... DF созданы с «контактными» целями, системы C1...CN — с целями иными. Пример: с помощью техники, созданной для осуществления радиопоиска ВЦ, удается зафиксировать проявления работы сети радио-и телевизионных передатчиков, обслуживающих «внутренние» потребности иной цивилизации.

    4. Оба социальных субьекта пассивны (Aо — в воздействии, Во — в восприятии). Последовательности систем C1...CN и D1...DF созданы в отвлечении от всяких «контактных» намерений. Пример: те же сигналы, что и в варианте 3, приняты «обычной» радиоастрономической аппаратурой.

    Последний вариант представляет собой чисто случайное (для обеих сторон) вступление в контакт, и мы его можем пока игнорировать. Отсутствие намерений предполагает и отсутствие деятельности по их реализации. Именно переход к деятельностному рассмотрению этапа установления контакта позволяет нам конкретизировать понимание этого процесса и выявить его основные компоненты и связи. Деятельность является специфически социальным способом осуществления взаимодействия, и контакт КЦ есть некоторая разновидность их космической деятельности.

    Попытка установления контакта равносильна поиску социальным субъектом Ао объекта DP или/и социальным субъектом Во — объекта CN, если только не понимать термин «поиск» исключительно в его познавательном аспекте. За неимением лучшего термина можно, по-видимому, прибегнуть к наименованию «квазипоиск». Цель поиска — обнаружение, установление факта существования объекта Q; в данном же случае цель деятельности заключается в создании условий для непосредственного контакта систем CN и DP и для передачи воздействия из первой во вторую.

    Предметная и функциональная схемы деятельности по установлению канала взаимодействия между КЦ А и В в целом аналогичны соответствующим схемам поиска, но имеют и ряд отличий, связанных с несовпадением содержания этих деятельностных структур. Так, для второго варианта интенций субъектом квазипоиска будет цивилизация А, непосредственным субъектом — социальная система Ао, объектом — цивилизация В. Средства деятельности будут включать необходимые знания, технику и цепь посредствующих систем C1...CN, а непосредственным гипотетическим объектом этой деятельности явится система DP49. Напротив, для варианта 3 субъект и объект деятельности поменяются местами, последовательность систем D1 ... DP войдет в число средств, а непосредственным гипотетическим объектом квазипоисковой деятельности станет система CN. Наконец, вариант 1 будет результатом взаимного «наложения» вариантов 2 и 3.

    В отличие от квазипоиска как деятельности по созданию канала взаимодействия между КЦ А и В «собственно контакт» есть деятельность по поддержанию и развитию этого канала. В своем наиболее развитом виде контакт КЦ представляет собой процесс их общения в широком смысле, однако в общем случае контакт и общение не тождественны. Если КЦ А только наблюдает КЦ В либо каким-то образом вмешивается в ее историю, рассматривая эту цивилизацию скорее как объект преобразовательной деятельности, чем как равного себе социального субъекта (а полностью исключить возможность подобного варианта мы вряд ли можем), такой «способ взаимодействия» выступает отрицанием общения, хотя, конечно, и может на каком-то этапе перерасти в общение. Даже коммуникация (как синоним общения в узком смысле) в известной мере противостоит общению в широком смысле и отнюдь не обязательно должна привести к таковому.

    В рамках первой постановки проблемы ВЦ контакт рассматривался исключительно как коммуникация. Хотя подобное ограничение с точки зрения принципов второй постановки и неоправданно, коммуникативная сторона взаимодействия КЦ достаточно важна, чтобы обратить на нее особое внимание.

    Выше мы уже отмечали, что характерной особенностью коммуникации как вида деятельности является активность хотя бы одной из сторон в передаче информации. Вряд ли можно согласиться с утверждением М. С. Кагана о том, что в этой ситуации совершенно неприменимо понятие объекта деятельности50. Если «субъектная природа» передающей стороны вне сомнения, то «принимающий» субъект в момент приема информации становится объектом коммуникативной деятельности. С одной стороны, на него ориентируются как на субъекта, обладающего способностью мышления и сознанием. Он не только принимает информацию, но и оценивает ее с точки зрения истинности и соответствия своим идеалам, и при несоответствии может эту информацию отвергнуть. С другой стороны, возможность обратной связи может быть исключена или ограничена (если иметь в виду, например, взаимоотношения отдельного человека со средствами массовой информации).

    Вместе с тем наиболее развитый вид коммуникации — коммуникация двусторонняя, предусматривающая обмен сведениями, а не только однонаправленную их передачу. Здесь уже субъект-объектное отношение становится значительно более гибким. Если в каждый данный момент оно существует вполне определенно (ибо нельзя говорить и слушать одновременно), то на протяжении достаточно больших отрезков времени субъект и объект то и дело меняются местами, «перетекают», «переливаются» друг в друга, тем самым как бы демонстрируя свою диалектическую природу. В случае, когда текстами обмениваются две КЦ, разделенные расстоянием в несколько световых лет, ситуация становится еще сложнее: параллельно передавая и принимая информацию (т. е. работая в режиме монолога либо «диалога с запаздыванием»), каждая из них выступает и объектом и субъектом одновременно.

    Кстати, подобные «переходы» возможны и в условиях познавательной деятельности, когда объектом познания является человек, социальная группа или общество. Для того, чтобы что-то узнать о цивилизации, не обязательно вступать с ней в общение: достаточно иметь такие технические средства, которые позволили бы скрытно изучать ее. В любом эксперименте предпочтителен измерительный прибор, как можно слабее воздействующий на объект исследования: именно поэтому лучший контакт в смысле получения точной информации, видимо, скрытый контакт. Для него характерно выделение познавательной деятельности одной из участвующих в контакте цивилизаций как ведущей.

    Разумеется, и в своей скрытой форме контакт не обязан носить исключительно познавательный характер. Отражательный аспект контакта шире аспекта собственно познавательного и включает в себя также ценностно-ориентационные моменты — то, что можно назвать этикой взаимоотношений между цивилизациями. Последний момент весьма важен уже хотя бы потому, что характерен именно для контакта: другие разновидности космической деятельности не имеют непосредственных ценностно-ориентационных связей с объектами деятельности. Этика — как и общение — предусматривает наличие в первую очередь межсубъектных отношений (хотя определенный этический момент существует и во взаимоотношениях общества с природой; но здесь он вторичен и опосредован отношением людей друг к другу).

    Что касается конкретных разработок этики контакта, то в настоящее время здесь встречаются значительные трудности51. Если исторически-конкретна «планетная» этика, то такова же должна быть и этика «космическая». Но «всеобщей истории цивилизаций» пока не существует; мы не знаем ни инвариантов такой истории, ни ее возможных особенностей. Более того, мы только начинаем выходить из состояния «предыстории» общества, и наши космоэтические построения неизбежно несут на себе «доисторический» отпечаток.

    Это, конечно, не значит, что исследовать проблемы космической этики бесполезно. Если, как выразился известный советский востоковед Н. И. Конрад, «гуманизм является идеей по своему общественному содержанию, может быть, важнейшей из всех великих идей, выдвинутых человечеством на протяжении многих тысячелетий его истории»52, то можно ожидать, что космизация этики будет неразрывно связана с космизацией гуманизма. Есть все основания предполагать, что социальная организация высокоразвитых КЦ будет лишена антагонистических противоречий. И только в отношениях, подобных КЦ, этическое, гуманистическое начало может выйти на первый план.

    Весьма важным аспектом контакта как разновидности космической деятельности является также аспект преобразовательный. Он не ограничивается непосредственным вмешательством в развитие той или иной цивилизации: даже коммуникативная деятельность может иметь своим следствием существенные изменения в бытии и сознании контактирующих обществ. Уже в силу этого весьма сомнительным становится расчет на «альтруистическую», безадресную передачу высокоразвитыми КЦ какой-либо научнотехнической информации. Такой «альтруизм» может в итоге обернуться большими бедствиями для цивилизаций относительно низкоразвитых. Передача знаний, видимо, все же возможна — но только конкретному адресату, с учетом его особенностей и уровня развития. Как известно, «вредные» научные знания отличаются от «полезных» только способом их применения.

    Не исключен, разумеется, и скрытый вариант воздействия на развитие цивилизации. Здесь, впрочем, могут быть разные точки зрения, включая и такую, согласно которой никакое вмешательство в жизнь другой КЦ недопустимо без добровольного согласия последней. Подобная ситуация также не исключает преобразовательного аспекта контакта: в частности, он может проявиться в «пограничных» с контактом формах космической деятельности — создании биосферы на безжизненных планетах53 либо влиянии на эволюцию животного мира по направлению к разуму54.

    Таким образом, контакт в том или ином виде включает в себя все основные виды и стороны человеческой деятельности — преобразовательную, познавательную, ценностно-ориентационную и; коммуникативную. Подчеркнем — именно включает их, но не сводится к ним, точно так же, как не сводится к этим сторонам (взятым абстрактно, самодовлеюще) реальная система человеческой: деятельности55. Даже в тех исключительных случаях, когда мы можем говорить о «чистом» преобразовании, познании, коммуникации или оценке, эта деятельность неизбежно содержит (в неявном, «свернутом» виде) три другие ее разновидности. Это и понятно, так как человеческая деятельность возникает и развивается не как конгломерат несвязанных (или связанных чисто механическим, «внешним» образом) элементов, но как целостная система, элементы которой в известной мере вторичны и зависят от принятого ее членения56.

    Следовательно, контакт КЦ в его деятельностном аспекте представляет собой сложную гетерогенную систему деятельности, изоморфную человеческой деятельности в целом. Понятно, что подобно любому явлению контакт может существовать и в относительно неразвитых, упрощенных формах, когда одни виды деятельности отходят на задний план, а другие оказываются доминирующими. В этом плане мы можем говорить о преобразовательном, познавательном, коммуникативном «видах» контакта — незабывая в то же время об известной абстрактности такой характеристики.

    «Предметная» схема контакта насколько отличается от схем: поиска и квазипоиска и содержит следующие компоненты:

    1. Субъекты контакта — космические цивилизации А и В.

    2. Ареалы их существования — a и b.

    3. Непосредственные субъекты контакта — социальные системы Ао и Во.

    4. Районы расположения НСК Ао и Во — a0 и b0.

    5. Район контакта ρ , в котором произошло замыкание цепи взаимодействия Ао—Вo или, другими словами, в котором осуществился непосредственный контакт систем CN и DP.

    6. Средства контакта — техника, знания, посредствующие системы, позволяющие поддерживать установленный канал взаимодействия между социальными субъектами Ао и Во, а тем самым — и между космическими цивилизациями А и В.

    Что касается функциональной схемы контакта, то ее можно, хотя и со значительной долей абстрактности, представить в виде последовательности этапов, аналогичной принятой нами при описании поисковой деятельности. Здесь исходная ситуация — это результат поиска (вернее, квазипоиска), причем конкретный результат: не просто установление канала взаимодействия, но соответствие этого канала планируемому содержанию контакта. Мотивы последнего лежат в основе мотивов его установления. Равным образом цели контакта (абстрактные — просто соответствующие его типу как деятельности: «преобразовать», «познать», «сообщить текст», «оценить»; и конкретные — как именно преобразовать, что именно познать, какой текст сообщить, что оценить) в значительной мере определяют цели поиска, но могут и корректироваться в соответствии с его результатами.

    На этапе ориентации интенционально-активный непосредственный субъект контакта выбирает средства и способ их применения, позволяющие поддерживать и развивать взаимодействие в соответствии с принятыми целями контакта. Использование этих средств на практике даст возможность осуществить некоторую цель контакта (либо приблизиться к ее осуществлению) или как минимум оценить правильность ориентации.

    Разумеется, такое представление контакта КЦ в значительной мере абстрактно, так как предполагает, с одной стороны, выделение «чистых» типов контакта («преобразование», «познание», «коммуникация», «оценка»), а с другой — ограничивается некоторым элементарным циклом «исходная ситуация — результат». Между тем «результат цикла» не тождественен, очевидно, «результату контакта», да и конечные цели контакта могут значительно отличаться от целей некоторого этапа контакта.

    Вместе с тем, характеризуя контакт КЦ как сложную гетерогенную систему деятельности, мы поднялись на более высокий уровень конкретности в понимании этого явления, чем при определении его как взаимодействия. Следующая ступень конкретизации ведет нас к выходу за рамки «чистых» типов и элементарных циклов контакта.

    Согласно Л. фон Берталанфи57, система определяется как комплекс взаимодействующих элементов, причем, разумеется, верно и обратное: комплекс взаимодействующих элементов — это система. А. И. Уемов58 отмечает узость определения Берталанфи, но «узкое» определение — не значит определение «неверное». В частности, по мнению В. Н. Садовского, «в рамках общей теории систем речь дожна идти не о единственном общепринятом значении этого понятия, а о целом семействе значений понятия «система»59. В этом семействе должно найти свое место и определение Берталанфи — не охватывающее таких систем, как, например, биологический вид, но отвечающее системам типа молекулы, фабрики, стаи, ЭВМ и др.

    Итак, результатом установления двустороннего контакта явится образование гетерогенной социокультурной системы, компоненты которой — космические цивилизации А и В — будут связаны «сильно» или «слабо» в зависимости от соотношения характерных времен взаимодействия и изменения каждой из КЦ. В случае же наличия одностороннего взаимодействия возникает квазисистема—объект, обладающий одними свойствами системы, но не обладающий другими, не менее важными. Квазисистема — это как бы недостроенная система. В ней можно выделить элементы, подсистемы, структуру и ряд других специфически системных признаков60, но при этом целостность квазисистемы (т. е. то первоначальное свойство, из которого мы должны исходить, говоря о системе) «вырождена». Одна из компонент может никогда и «не узнать» о том, что она входила в данную квазисистему (например, при «дальнем радиовещании»). Вместе с тем это именно квазисистема, так как в дальнейшем развитии процесса контакта принципиально возможно установление двустороннего взаимодействия и формирование, таким образом, уже системы. Конечно, целостность последней также не следует переоценивать — она должна зависеть от таких факторов, как расстояние между КЦ, степень различия между ними по биологической природе, уровню и направлению социального развития и т. д.

    Заметим, что даже не контактирующие КЦ могут рассматриваться как компоненты некоторой сверхсистемы — социального уровня развития материи в целом (или в пределах Метагалактики) . Системность здесь того же порядка, что и системность биологического вида — «генетическая» (генезис в данном случае понимается шире, чем когда речь шла об определении понятия КЦ). Социальная форма материи в рамках Метагалактики соотносится с метагалактическими условиями существования жизни и разума. «Контактные» системы при этом занимают промежуточное положение между «одиночными» КЦ и этой сверхсистемой.

    В целом контакт КЦ можно определить (на следующем после взаимодействия и деятельности уровне конкретизации) как процесс образования и существования гетерогенной социокультурной квазисистемы. Можно даже сказать, что контакт есть такая квазисистема, поскольку в русском языке слово «контакт» обозначает скорее состояние, чем процесс.

    Описание контактной социокультурной квазисистемы должно вестись на тех же трех уровнях, что и описание социокультурной системы (и просто системы) — предметном, функциональном и историческом. Наличие двух основных элементов (общественных разумных существ, принадлежащих разным КЦ) и двух основных подсистем (КЦ А и В) обусловливает гетерогенность контактной социокультурной квазисистемы. Системообразующие связи возникают в результате взаимодействия А и В через непосредственных субъектов контакта Ао и Во (что заставляет выделить Ао и Во как подсистемы контактной социокультурной квазисистемы, «наряду» с А и В).

    Способом функционирования данной квазисистемы является контактная деятельность (контакт в его деятельностном аспекте), тогда как техника контакта представляет собой комплекс средств и механизмов, обеспечивающих этот способ функционирования, а общественное сознание космических цивилизаций А и В — его- (гетерогенный) регулятор.

    Генезис контакта КЦ (этап квазипоиска) был описан выше. С установлением взаимодействия между КЦ контакт начинает развиваться как «ставшее» явление, и при оценке направления этого развития мы, очевидно, должны исходить из общих представлений о прогрессе и регрессе. Качественное богатство контактной социокультурной квазисистемы есть богатство связей, взаимодействий, отношений между КЦ А и В. В свою очередь рост богатства этих связей (эквивалентный прогрессивному развитию контакта) имеет следствием увеличение целостности контактной социокультурной квазисистемы, развитие ее из квазисистемы в собственно систему. Очевидно, что «конечной точкой» такого прогресса (точкой завершения прогрессивного развития контакта как контакта) является слияние КЦ А и В в единую социокультурную систему, единую КЦ АВ — т. е. гетерогенную (состоящую из генетически различных подсистем) социальную систему, существующую в едином ареале и действующую в рамках единой культуры. Напротив, регресс контакта тождественен уменьшению целостности контактной социокультурной квазисистемы с перспективой полного разрыва всяких связей и взаимодействий.

    Разумеется, возможность слияния двух КЦ в одну весьма проблематична и может рассматриваться скорее как некий идеальный вариант, общее направление прогресса контактной социокультурной квазисистемы. Цивилизации А и В могут — в силу большого расстояния между ними — не иметь возможности объединить свои ареалы либо — в силу значительной разницы в биологической природе КЦ или в уровнях развития — культуры. По-видимому, преимущественным направлением прогрессивного развития космического контакта должно быть определенное сближение культур при сохранении культурных различий и разделенности ареалов.

    Рассматривая контакт, мы предполагали, что генезис цивилизаций А и В различен. Обратим теперь внимание на случай одинакового генезиса. Пусть планетная космическая цивилизация А в процессе познавательной и преобразовательной космической деятельности освоила, сделала пригодной для жизни и заселила некоторую необитаемую планету. Теперь, очевидно, перед нами будет не планетная, а межпланетная или межзвездная КЦ. Степень ее целостности в условиях биологической и социальной идентичности подсистем А и В будет зависеть прежде всего от соотношения характерных скоростей взаимодействия и изменения и от интенсивности взаимодействия между подсистемами. Это существенно и при взаимодействии социокультурных систем в рамках ПКЦ. (Например, в древности на Земле «скорость взаимодействия» между народностями, чьи ареалы существования не граничили, была относительно небольшой — но и «скорость истории» тоже. Именно возрастание интенсивности и скорости взаимодействия — наряду с общностью генезиса и общим «способом существования» — во многом обусловливает постепенное формирование на протяжении истории земной цивилизации единого потока этой истории.) Однако в случае планетной КЦ интенсивность взаимодействия едиными социокультурными системами не мешает объединять их в понятии КЦ. Причина — та, что, говоря о КЦ, мы противопоставляем некоторое единство космосу, поэтому внутрипланетные разграничения стираются, «объединяются» в этом противопоставлении. Напротив, когда социокультурные системы «разграничены» космосом, данное противопоставление разделяет их еще больше.

    Очевидно, что две планетные КЦ, даже генетически единые, но никак не взаимодействующие между собой,— это разные КЦ. Но две ПКЦ, интенсивность взаимодействия между которыми сравнима с интенсивностью взаимодействия между отдельными социокультурными системами «внутри» ПКЦ, представляют собой единую (или, во всяком случае, одну) КЦ. В реальности же возможен целый спектр переходных состояний, причем как интенсивность взаимодействия, так и относительное характерное время его существенным образом зависят от расстояния между «исходной» и освоенной планетой61. При значительном расстоянии (порядка десятков световых лет) не только возрастают технические трудности контактов, но и теряется смысл осуществления интенсивного взаимодействия между подсистемами данной КЦ в силу неизбежного запаздывания такого взаимодействия. Некогда единая культура подсистем А и В распадается на две более или менее самостоятельные, хотя и связанные (через взаимодействие и генетически) культуры.

    Итак, КЦ — это планетная КЦ или «экстрапланетная» КЦ, причем последняя представляет собой систему ПКЦ, объединенных общим генезисом62 и культурой. Поскольку единство культуры осуществимо только путем интенсивного взаимодействия между подсистемами КЦ, то понятие контакта как взаимодействия, введенное наряду с понятием КЦ, оказывается неотъемлемым от последнего.




    § 4. На пути к теории метаправа

    В главе II мы подчеркивали, что любая КЦ есть по своей сути определенная разновидность социальной (социокультурной) системы. Важным и характерным свойством такой системы служит наличие комплекса социальных норм, регулирующих отношения индивидуальных и групповых социальных субъектов между собой63. На человеческую деятельность эти нормы оказывают влияние прежде всего постольку, поскольку она базируется на кооперации (и вообще — взаимодействии) индивидов и групп либо имеет своим объектом отдельные элементы и подсистемы общества и культуры. Вместе с тем, даже если субъект деятельности — индивид, а объект — природное тело, результаты деятельности могут косвенно затрагивать интересы других субъектов и в силу этого также подлежать социально-нормативной регуляции. Цель последней — обеспечение существования и развития социокультурной системы в границах и направлениях, определяемых присущими ей ценностями и идеалами. При этом, конечно, не следует забывать, что сами ценности и идеалы, бытующие в обществе, производны от материальных условий его существования и в меру классовой неоднородности общества также неоднородны и противоречивы.

    «Механизмами», способствующими соблюдению социальных норм, выступают различные нормативные системы. Наиболее важные из них — это право (в обществе, организованном в форме государства), мораль и традиции. Соблюдение принятых норм обеспечивается как за счет санкций при отклонениях от них (со стороны государства — для юридических норм; со стороны общественного мнения — для норм этических и традиционных), так и за счет их интериоризации, достигаемой в процессе воспитания и социализации индивида.

    Поскольку формой существования социокультурной системы является деятельность, то и социальные нормы, с одной стороны, формируются и развиваются в деятельности, а с другой — служат (или — должны быть) для этой деятельности определенными «ограничителями». Космическая деятельность человечества, и в частности контакт цивилизаций — не исключение. Выше64 мы определили контакт как гетерогенную систему деятельности, изоморфную человеческой деятельности в целом. Ее ценностно-ориентационная составляющая, получающая в ходе контакта дальнейшее развитие и обогащение, в то же время призвана играть роль морально-правового регулятора, накладывающего ограничения на те «схемы» контактной деятельности, которые, будучи эффективными в плане достижения цели контакта, не соответствуют морально-правовым нормам осуществляющей контакт КЦ.

    Первым из ученых достаточно четко поставил вопрос о космизации этики К. Э. Циолковский. Он полагал, что все проблемы человеческого бытия нужно рассматривать с точки зрения взаимовлияния космоса и человечества. Этические взгляды К. Э. Циолковского изложены и детально проанализированы в ряде работ советских ученых65, но не исключено, что подлинное осознание их значимости еще впереди.

    Надо, правда, обратить внимание на то, что в этике Циолковского есть элементы умозрительности и идеалистического понимания основ нравственности. Это можно объяснить, кроме всего прочего, переходным характером философско-этических построений ученого (последние были поворотным моментом от домарксистских взглядов к диалектическому и историческому материализму в области проблем освоения космоса)66. На космически ориентированное, устремленное в будущее мышление К. Э. Циолковского влияли самые различные философские концепции. К тому же в его время еще не было одного из главных условий для разработки подлинно научной «космической этики» — практической космонавтики.

    Тем не менее общая материалистическая направленность научно-технического творчества К. Э. Циолковского благотворно отразилась и на его этических воззрениях. В его «космической этике» есть рациональные моменты, прежде всего антропокосмизм, ориентация на освоение космоса в качестве средства совершенствования (в том числе нравственного) человека и человечества. Эти рациональные моменты заслуживают развития уже на материале не только теоретической космонавтики, но и космической практики.

    И действительно, ныне с этических позиций, с точки зрения оценки космической практики по критерию добра или зла, рассматривается, например, вопрос о целесообразности и полезности космических разработок для удовлетворения насущных нужд человечества. Существующая недооценка космических исследований, особенно в обыденном сознании, преодолевается в той мере, в какой сами космические исследования все больше и больше ориентируются на выполнение многообразных практических задач нашей жизни. Важным средством здесь служит наглядная демонстрация прямого отношения космонавтики к «земным» проблемам, а в ряде случаев — ее незаменимости для решения этих проблем.

    Наряду с нравственной оценкой космической практики делаются попытки создать целостную «космическую этику». Такие попытки, в частности, предпринимаются в публикациях некоторых буржуазных авторов67. Анализ их воззрений представляется нужным с двоякой целью: с одной стороны, необходимо с самого начала показать несостоятельность идеалистических и иных буржуазных концепций в данной области; с другой стороны, полезно внимательно рассмотреть некоторые положения зарубежных исследователей, чтобы развить положительные стороны «космической этики» К. Э. Циолковского.

    В западной литературе проблемами «космической этики» занимался, например, американский астроном X. Шепли. Он исходил из тезиса о том, что непрерывные войны, хищническое отношение к природе создают опасность гибели человечества, проистекающую от самого человека. «Наш человеческий род, разумный человек,— писал X. Шепли,— переживает в настоящее время одну из своих критических эпох. Преодолеет ли он кризис благодаря применению разума и отказу от неразумной алчности или же присоединится к биологическим неудачникам прошлого, которые из-за неспособности противостоять своим кризисам давным-давно перестали видеть по ночам мир практически вечных звезд?»68 «Космическая этика», по мнению X. Шепли, как раз и предназначена содействовать успешному преодолению кризиса человеческого рода.

    В другой линии рассуждений X. Шепли выступает против антропоцентристской тенденции в умонастроениях, которая, полагает он, не исчезла по сей день, даже пройдя исторические формы геоцентризма, гелиоцентризма вплоть до «галактоцентризма»69. Этот автор обращает внимание на бесконечное разнообразие форм и множественность «центров» Вселенной, понимаемых в самых различных ракурсах и отношениях, отсюда выводя свою «космическую этику» и призывая к сосуществованию и взаимопониманию между существами природы и личностями общества. Сосуществование трактуется им в самом широком смысле. Так далекая, казалось бы, от сегодняшней человеческой практики идея множественности обитаемых миров и возможность существования ВЦ должны уже сейчас, учить нас сотрудничеству на Земле не только между людьми разных уровней развития или рас, но и между существами разного порядка70.

    С естественнонаучной точки зрения, а также с философско-социологических позиций подобный ход мыслей, конечно, заслуживает внимания, ибо проблема равновесия земной природы и общества принадлежит к числу актуальнейших именно в силу того, что человек во все больших масштабах влияет на природные процессы. Однако в политическом отношении тезис о широчайшем сотрудничестве вводится X. Шепли в русло известной концепции «конвергенции» противоположных социальных систем71. Само определение «космической этики» выглядит у него довольно отвлеченно и расплывчато: «Мы должны стремиться не к росту в размерах, в силе или в долговечности, а прежде всего к росту качеств, которые мы ассоциируем с разумом, к развитию, которое включает в себя нечто неопределимое — сердце и дух. И в этом заключается ядро нашей космической этики»72. X. Шепли не признает, что развитие научно-технического потенциала может в конечном итоге и должно в принципе совершаться вместе с развитием «нравственного потенциала» общества. Те случаи, где между ними имеется разрыв, объясняются неудовлетворительным социальным устройством общества, господством устаревших форм собственности и обусловленных ими норм и побудительных мотивов.

    Французский физик Ж. Шарон говорит о «космическом гуманизме». Происходит «...своего рода осознание человеком себя по отношению ко Вселенной,— пишет он,— и оно может рассматриваться как новая форма гуманизма»73. Ж. Шарон называет этот процесс рождением «психокосмического общества»74. Сущность нового гуманизма состоит, по его мнению, в следующем: вместо принципа «съесть или быть съеденным», необходимого в свое время (инстинкт самосохранения), наступает осознание целого и себя как части целого75. Здесь концепция Ж. Шарона примыкает к положению о максимальном (а по существу — «внеклассовом» или «надклассовом») сосуществовании X. Шепли.

    Другой автор, один из директоров Национального научного фонда США X. Стивер, предлагает аналогичный вариант «космической этики», считая, что в основу ее должны быть положены три принципа. «Во-первых,— пишет он,— она холистична: она имеет главным содержанием органическое отношение и преемственность между частями и совокупностями целого на Земле. Она связана со всей планетарной системой, а не с разрозненными элементами, не имеющими отношения друг к другу»76. Во-вторых, полагает X. Стивер, космическая этика расширяет число объектов своего приложения, которые теперь включают не только отношения человека к человеку или человека к обществу. «Коперник учил нас, что Земля не есть центр нашей Солнечной системы. Наш выход в космос говорит нам, что человек не есть центр нашей этической системы. В самом деле, в холистической системе нет центра, и человек участвует в системе вместе с другими окружающими существами и объектами, которые заслуживают быть и стали предметом серьезного этического рассмотрения»77. В-третьих, «космическая этика», по X. Стиверу, занимается также процессами в естественных системах. Она выдвигает требование избегать действий, вредящих возможностям какой-либо естественной системы, особенно когда возникает опасность непоправимого ущерба или истощения невозобновляемых ресурсов. И в этом смысле важную роль смогут сыграть искусственные спутники Земли — хорошее средство контроля за состоянием естественных систем, от которых зависит существование человечества.

    Введение принципа системности, расширение пространства и объектов этических отношений, конечно, имеют положительное значение. Однако «эколого-космическая этика» в трактовке X. Стивера теряет суть этики как совокупности норм нравственного поведения людей, их моральных обязанностей по отношению к обществу, друг к другу и т. д. Указанный автор не замечает, что отношение людей к природе приобретает моральную окраску лишь постольку, поскольку оно опосредуется этическими отношениями людей друг к другу. Разрушение естественных объектов и их связей оказывается безнравственным вовсе не потому, что вредит, скажем, камню или почве самим по себе, а потому, что последствия этого могут причинить вред другим людям, в том числе и нашим потомкам. Взаимодействие человека с природой в той мере, в какой оно не связано с нравственными отношениями людей, не имеет этического содержания. Иначе всякое использование (точнее — всякий аспект использования) естественных систем, вообще приспособление этих систем к нуждам человека считались бы предметом этики.

    Нельзя согласиться с X. Стивером и в том, будто выход в космос доказывает, что человек (общество) не является центром этической системы. В действительности он им остается. Этика, центром которой не выступает человек, видимо, просто есть не этика, а нечто другое.

    То же можно сказать и о некоторых взглядах прогрессивного общественного деятеля и ученого А. Швейцера, выступавшего за расширение предмета этики далеко за пределы отношений между людьми. Этика, писал он, «...занимается нашим отношением к людям, вместо того, чтобы иметь предметом наши отношения ко всему сущему. Подобная совершенная этика много проще и много глубже обычной. С ее помощью мы достигаем духовной связи со Вселенной»78. Разумеется, влияние космоса, а теперь и космонавтики на развитие нравственности существует, и это влияние надо исследовать. Налицо и начинающийся процесс космизации этики. Но вряд ли отсюда вытекает, будто рождение «космизированной» и «космической» этики преобразует систему именно этических взглядов настолько, что она превращается (или превратится) в нечто совершенно иное.

    Следует также четко отличать объективные предпосылки космизации этики от самого этого процесса, происходящего под непосредственным воздействием социально-экономических и социально-политических факторов. Иначе можно впасть в заблуждение, как это произошло, например, с французским кибернетиком А. Дюкроком, который, одобряя международные соглашения об интернациональном владении космосом без присвоения небесных тел, говорит о «настоящей юридической и моральной революции»79. Далее, однако, выясняется, что он считает такую революцию результатом воздействия лишь космоса и космонавтики и не видит того, что юридическое оформление принципа интернационального владения космосом обязано усилиям Советского Союза, всего прогрессивного человечества. Космос сам по себе представляет лишь новую сферу и новые условия деятельности. Наибольший эффект действий человечества возможен здесь, конечно, на основе самых передовых моральных и юридических норм. Но космос не создает и не совершенствует эти нормы автоматически. Развитие их опосредуется рядом социальных факторов и протекает на данном этапе в условиях борьбы противоположных социальных систем, носящей классовый характер.

    Что касается собственно проблемы ВЦ, то здесь постановка и решение вопросов этико-правового характера также в значительной мере зависит от общей мировоззренческой и социальной позиции исследователя. Вместе с тем, наличие в современном обществе элементов общечеловеческой морали (наряду с превалирующей классовой моралью) позволяет допустить существование обобщенных этических норм, разделяемых всеми высокоразвитыми цивилизациями, преодолевавшими социальные антагонизмы и достигшими уровня бесклассового, коммунистического общества. По существу, вопрос о наличии общего в этике различных КЦ близок к вопросу о наличии общего в их «природе» и путях развития. Если мы принимаем последний тезис как достаточно обоснованный, то и первый не может быть отвергнут.

    Кроме того, соображения о взаимодействии человечества с ВЦ иногда служат поводом для достаточно серьезного разговора об этике взаимоотношений между людьми. В частности, X. Шепли видит эту связь между земными и космическими проблемами, хотя и дает неприемлемую, с нашей точки зрения, их интерпретацию.

    Одним из первых попытку осмыслить вопросы этики применительно к контактам КЦ предпринял американский адвокат (и президент Американского ракетного общества) Э. Дж. Хейли. В 1956 г. он выступил на Седьмом международном астронавтическом конгрессе в Риме с докладом «Космическое право и метаправо», в котором рассматривал морально-правовую сторону взаимоотношений с ВЦ. Надо заметить, что, хотя и Э. Дж. Хейли, и его последователи говорили о метаправе и рассуждали преимущественно в системе юридических понятий, на деле они постоянно смешивали юриспруденцию с этикой. Это и понятно: если даже проводить прямую аналогию между метаправом и земным международным правом (заметим, вовсе не очевидную), то она предполагает заключение неких «межцивилизационных договоров». Таких договоров нет, неизвестно — существуют ли (и могут ли существовать) они вообще, и потому правила поведения космических партнеров могут мыслиться пока лишь как добровольное следование каким-то нормам, носящим нравственный характер. Ниже мы разберем этот вопрос несколько подробнее; пока же будем употреблять термин «метаправо», помня о его определенной условности.

    Э. Дж. Хейли анализирует применимость в космосе «золотого Правила» земного права («Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой») и приходит к выводу о его узкоантропоцентрическом характере. Следование этому правилу при общении с внеземными разумными существами могли бы привести к гибели последних, а значит — в отношениях между различными цивилизациями оно неприменимо80. Взамен Э. Дж. Хейли выдвигает «великий принцип метаправа»: «Поступай с другими так, как они хотели бы, чтобы ты с ними поступал». А. Слэтер, комментируя доклад Э. Дж. Хейли, не без иронии замечает: «Вполне справедливо, что в космосе «золотое правило» антропоцентрического права могло бы повредить тем, к кому оно применяется. Но разве не столь же справедливо, что следование «великому принципу метаправа» может, при определенных обстоятельствах, оказаться исключительно неприятным для тех, кто его применяет?»81.

    В отношении собственно процесса контакта Э. Дж. Хейли предлагает установить закон, по которому никакой земной космический корабль не может опуститься на обитаемую планету, предварительно не убедившись, что: 1) посадка и контакт не повредят ни исследуемым, ни исследователям; 2) обитатели этой планеты приглашают землян совершить посадку. В противном случае, подчеркивает он, «мы принесем в космос... земные человеческие преступления»82. Впоследствии Э. Дж. Хейли развил свои идеи о «метаправе» в монографии «Космическое право и управление»83, но и там остался в целом на уровне абстрактных построений и «самоочевидных» допущений. Вместе с тем привлекает внимание акцент, который делает этот автор на необходимости исключить всякое навязывание другим разумным существам наших юридических концепций и тем более — применение силы против них.

    Небезынтересно также рассмотреть попытку осмысления вопросов этики и права применительно к контактам между цивилизациями космоса, предпринятую австрийским специалистом по космическому праву Э. Фазаном в книге «Отношения с чужим разумом. Научные основы метаправа»84. Упомянутый автор определяет метаправо как «совокупность правовых норм, регулирующих отношения между различными расами во Вселенной»85. В трудах И. Канта (в «Основоположениях к метафизике нравов» и «Критике практического разума») он пытается найти мысли о возможности наличия иного разума, кроме человеческого. Сам И. Кант исходил из априорной идеи чистого разума как единства всех разумов, включая наш собственный. Интерпретируя эту идею как признание гипотезы существования ВЦ, Э. Фазан пытается сформулировать основные принципы «метаправа» и «метаэтики» их поведения. В основе того и другого должен лежать категорический императив Канта («Поступай так, чтобы максима твоей воли всегда могла быть вместе с тем и принципом всеобщего законодательства»86). Э. Фазан считает необходимым перенести эту заповедь на «метаправовые» (и «метаэтические») отношения между различными, как он говорит, «космическими расами» и построить в соответствии с ней «метаправовое» законодательство.

    Приведем выводы этого автора, сделанные на основе использования категорического императива. Прежде всего, Э. Фазан повторяет «великое правило метаправа», сформулированное Э. Дж. Хейли: «Мы должны относиться к другим так, как они хотели бы, чтобы к ним относились»87. Затем Э. Фазан предлагает следующие принципы «метаправа». Во-первых, разумные расы (цивилизации) Вселенной равноправны. Во-вторых, необходимо прекращение той деятельности одной расы, которая вредит другой расе. Например, если для какой-либо цивилизации смертоносны электромагнитные волны, то это означало бы для человечества отказ от радио- и телепередач. В-третьих, сохранение одной цивилизации имеет приоритет перед дальнейшим развитием другой. В-четвертых, должно существовать этическое правило помогать другой цивилизации своей деятельностью88.

    Помимо этих четырех принципов, Э. Фазан приводит также 11 норм метаправа89. Если расположить их в порядке убывания важности, то эти нормы будут выглядеть следующим образом: 1) никакой партнер по метаправу не может требовать невозможного; 2) никакая норма метаправа не должна соблюдаться, если ее соблюдение на практике вызовет самоубийство данной расы; 3) все разумные расы Вселенной имеют в принципе равные права; 4) каждый партнер по метаправу имеет право на самоопределение; 5) надо избегать всяких действий, которые причиняют ущерб другой расе; 6) каждая раса имеет право на свое собственное жизненное пространство; 7) каждая раса имеет право защищать себя от любого пагубного для нее действия, совершаемого другой расой; 8) сохранение одной расы имеет приоритет перед развитием другой; 9) в случае причинения ущерба виновник должен полностью возместить его потерпевшей стороне; 10) метаправовые соглашения и договоры должны соблюдаться; 11) помощь другой расе является не правовым, а этическим принципом.

    Э. Фазан полагает, что эти принципы и нормы должны действовать в будущих встречах с цивилизациями космоса, в том числе 'и весьма отличающимися от человечества, ибо указанные правила следуют из категорического императива Канта, являются априорными. Он не исключает того, что станут развиваться и другие этические и правовые нормы поведения, но они будут иметь уже опытное, а не априорное содержание.

    Конечно, можно понять Э. Фазана, когда он в поисках космических этических и правовых принципов обращается к весьма абстрактным положениям, которые не были бы «привязаны» к особенностям человечества (иначе есть риск особенное выдать за всеобщее). Категорический императив Канта действительно очень абстрактен. Согласно мысли немецкого философа, им должны руководствоваться все люди, независимо от социального положения и ситуации, в которой они находятся. Казалось бы, его мыслимо распространить и на все общественные организмы космоса. Но на самом деле это иллюзия.

    Категорический императив Канта практически неприменим уже на Земле, поскольку оторван от реальной жизни со всеми ее противоречиями, от исторических обстоятельств, от специфики социальных ситуаций (в том числе и особенно — в классово-антагонистическом обществе). Он не дает объективного социального критерия поступков, без чего неосуществима никакая мораль. По тем же причинам неприемлем кантовский категорический императив и в космических масштабах. Ведь социально-исторические факторы и специфика, очевидно, должны быть свойственны и ВЦ, и их взаимоотношениям. Следовательно, моральные принципы здесь тоже мыслимы разными в зависимости от этих факторов.

    Представляется достаточно ясным, что цивилизации космоса не могут быть одинаковыми по своему происхождению, уровню развития и т. д.90. Цивилизации, не начавшие осваивать космос (причем не «по убеждению», а в силу того, что они пока не в состоянии это делать физически), находятся на нижних ступенях прогресса, и в социальном плане для них весьма вероятна система эксплуататорского типа. Общество, приступившее к освоению космоса, но в пределах своей планетной системы, должно так или иначе перейти (или во всяком случае начать переходить) к более совершенной общественной организации коммунистического типа, ибо на таком уровне развития науки, техники, материального производства, овладения природой общественному организму противопоказана внутренняя разобщенность и тем более — антагонистическая социальная структура. Конечно, не исключено, что в пределах некоторых планетных систем имеются несколько КЦ, и тогда в рамках одной совокупности цивилизаций возможны, в частности, «смешанные», конфронтирующие общественные системы. Но это весьма гипотетично. Еще менее вероятна (по нашему мнению, вообще невероятна) подобная ситуация для цивилизаций, совершающих межзвездные перелеты. Вряд ли общественные организмы подобного уровня научно-технического и производственного прогресса смогли бы сколь-нибудь долго просуществовать без соответствующей ему высокоразвитой социальной структуры.

    Но если цивилизации в космосе неодинаковы по степени своего развития и по социальному облику, то в значительной мере различны и их моральные принципы. Решение проблем этикоправовых межцивилизационных отношений требует непременного учета указанных моментов и не может идти по пути внесоциальных и внеисторических построений. Это, разумеется, не исключает наличия каких-то общих черт в моральных установках разных цивилизаций космоса, и тем более — близких по уровню развития цивилизаций. Вполне допустимо, что нечто подобное некоторым из тех принципов и норм «метаправа», которые формулирует Э. Фазан, найдет (или где-то уже нашло) воплощение в межцивилизационных контактах. Но в целом попытки разработок «метаправа» и «метаэтики» на основе кантовского категорического императива не обещают плодотворных результатов.

    Более того, в формулировке, которую Э. Фазан выбрал у И. Канта, категорический императив оказывается неопределенным в смысле своей нравственной цели. Ведь если поступать так, чтобы правило твоего поведения было правилом для всех, то отсюда еще не следует, что необходимо поступать нравственно. Здесь видна лишь симметрия поступков (отраженная, например, в древней пословице «око за око...»), но этими поступками могут преследоваться и нравственные, и безнравственные цели. Таким образом, вообще исчезает содержание, вкладываемое в понятие нравственности.

    Однако нам хотелось бы обратить внимание и на позитивный момент этических изысканий в связи с проблемой ВЦ. Уже само предположение о возможности существования и контактов КЦ толкает к определенному «пересмотру» ряда установок в области моральных отношений людей на Земле. Поскольку этот процесс протекает в условиях острой идеологической борьбы, здесь возможен (и наблюдается) своеобразный «космический ренессанс» не только идей типа кантовского категорического императива, но и иных идей (например, из арсенала античной философии с ее принципом единства человека и космоса). Важный импульс для разработок подобного рода и вообще повод для соответствующих размышлений дает практическая космонавтика, и результаты таких размышлений могут иметь известную ценность.

    Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что вопросы развития морального сознания под влиянием освоения космоса, проблемы «космической этики» и т. д. далеко не просты, и решить их с тех философских позиций, на которых пребывают упомянутые нами буржуазные авторы, невозможно в принципе. Идейным и методологическим фундаментом в поисках решений и в данном случае может служить только марксистско-ленинское мировоззрение. Не должно остаться забытым также то, что именно К. Э. Циолковский впервые обратил особое внимание на нравственные основы и ожидаемые моральные последствия эры космоса, очертил круг соответствующих проблем, которые лишь теперь становятся предметом широкого обсуждения.

    С точки зрения марксистско-ленинской теории, специфика внутригосударственного права состоит в охране его норм аппаратом государственного принуждения91. Международное право, являясь правом межгосударственным, носит «согласительный» характер и устанавливается на основе согласования воль отдельных государств92. В последнем непосредственное принуждение играет значительно меньшую роль, нежели в праве внутригосударственном, однако санкции со стороны международного сообщества по отношению к нарушителям тех или иных норм международного права в ряде случаев бывают необходимы. Важнейшим элементом внутригосударственного права выступает закон, соответствующим элементом права международного — договор. Так, международное космическое право, регулирующее «отношения государств между собой, а также с другими субъектами международного права, возникающие в связи с освоением космоса», развивается именно по договорному пути93.

    Выше мы отмечали, что метаправо — термин, не вполне отвечающий своему содержанию. Если принять «согласование воль» отдельных субъектов в качестве центрального принципа «внегосударственного» права94, то и в основе «метаправа» должны лежать некие «межцивилизационные соглашения». В принципе, конечно, можно вообразить себе галактическую популяцию КЦ в форме «Великого кольца» И. А. Ефремова или «Галактического клуба» Р. Брейсуэлла. Подобная федерация представляла бы собой некий «космический аналог» ООН и до определенной степени регулировала бы взаимоотношения входящих в нее цивилизаций. Двухсторонние и многосторонние соглашения между КЦ определяли бы их взаимные права и обязанности, а нарушители подвергались бы санкциям со стороны «галактического сообщества».

    Но, на наш взгляд, такое представление — не более чем плоская проекция на космос земных межгосударственных отношений. Не говоря уже о проблематичности существования подобного сообщества как «актуальной» целостности в условиях огромных размеров Галактики и ограниченной скорости взаимодействия (можно абстрактно допустить и «мгновенную связь») и отвлекаясь от нерешенного пока вопроса о количестве «одновременно» существующих в Галактике цивилизаций, можно заметить, что неизбежная (и значительная) разница в уровнях развития КЦ вносит существенно новый элемент в рассуждения о «согласовании воль» и о «межцивилизационных договорах». Весьма вероятно, что взаимодействие между цивилизациями, чьи уровни развития отличаются качественно95, оставаясь в целом контактом социальных субъектов, приобретает черты односторонности и однонаправленности, выводящие его за рамки «общения равных»96. В этом случае трудно было бы говорить о «согласовании воль»; скорее осталось бы только рассчитывать на добрую волю и высокую мораль более развитой КЦ. Однако цивилизации, близкие по уровню развития, в принципе могли бы выработать общие метаправовые нормы космической деятельности и следовать им также и при общении с другими КЦ (в частности, и в особенности с менее развитыми, чем они сами).

    Субъектами метаправа являлись бы отдельные КЦ, а объектами — те блага, на которые распространяются притязания этих КЦ97. В отсутствие «обязывающих» межцивилизационных договоров «принципы контакта», которыми руководствуется данная КЦ, тоже могут быть в совокупности названы «метаправом», но по существу они представляют собой лишь проекцию вовне «внутрицивилизационных» правовых и этических норм.

    Следует, впрочем, учесть и то обстоятельство, что лишь в исключительных случаях непосредственный субъект контакта (НСК) может быть тождествен «всей» космической цивилизации. Скорее, это будет некоторая сравнительно малочисленная социальная группа, в той или иной степени репрезентирующая КЦ. Если НСК Ао находится в ареале существования b цивилизации В, то, сохраняя в определенной мере (а именно — в той мере, в какой этико-юридические нормы КЦ А интериоризованы в нем) свое морально-правовое отношение к КЦ А, субъект Ао вступает в аналогичное отношение с КЦ В. Таким образом, морально-правовая регуляция контакта субъектов Ао и Во в наиболее «развитом» случае тройственна: она осуществляется с точки зрения «внутренних» систем социальных норм каждой из КЦ и с точки зрения «согласительной» системы этих норм (относящейся к ведению «контактной социокультурной квазисистемы»). В этом плане привлекает внимание идея П. Нея о желательности заключения международного договора, предусматривающего координацию действий государств и других субъектов международного права в случае обнаружения ВЦ98. Хотя своевременность данного предложения может вызвать сомнения, ясно, что при этом лучше поспешить, чем опоздать. Помимо значительного (в частности — социально-психологического) воздействия, которое подобное событие неизбежно окажет на нашу цивилизацию, возможны и чрезвычайные случаи, связанные с девиантным поведением одного или обоих НСК (либо с девиантным поведением по отношению к НСК), требующие скоординированной реакции международного сообщества. Знание, как известно,— сила; знание о ВЦ (и знания ВЦ) также может в определенной ситуации явиться объектом незаконных притязаний и предметом раздора.

    Что касается «девиантного поведения» КЦ в целом (девиантность в данном случае понимается и как отклонение от «общепринятых» среди высокоразвитых КЦ норм «космической морали», даже если последние не оформлены в «метаправовом» отношении), то возможность этого представляется весьма малой. Буржуазное общественное сознание склонно, однако, рассматривать эту возможность как центральную и по существу исключающую само понятие моральных норм межцивилизационных отношений. Единственной «нормой» этих отношений, как можно судить по многочисленным произведениям западной фантастики, должна быть выгода, а единственным определяющим фактором — сила. Подобные взгляды проникают и в научную литературу. Так, Дж. Брин99 предположил, что среди в целом «добропорядочной»-популяции ВЦ в нашей Галактике могла появиться «сумасшедшая» цивилизация, поставившая цель уничтожать любые проявления разума в космосе. Для этого она создала группу самореплицирующихся «зондов-убийц», автоматически наводящихся на любые источники модулированного радиоизлучения и уничтожающих эти источники с помощью супероружия. Отсутствие же проявлений ВЦ — прямой результат эффективной деятельности этих: зондов, причем следует учесть, что в последние десятилетия Земля также стала мощным космическим радиомаяком...

    В этом же русле переноса частных и временных характеристик земной цивилизации на все цивилизации космоса лежит замечание Р. Фрейтаса об относительной дешевизне боевых звездолетов для высокоразвитых цивилизаций и о возможности военной опасности из космоса100. У. Ньюмен и К. Саган считают, однако, что на пути «космического империализма» стоят различного рода препятствия, в частности — «Галактический кодекс» поведения цивилизаций101.

    Чисто теоретически нельзя, разумеется, исключить возможность существования «агрессивных» цивилизаций, по крайней мере «ненамеренно агрессивных»: неантропоморфных и не понимающих, что имеют дело с разумной жизнью102. Более того: случайности истории могут, вообще говоря, привести к тому, что на отдельных планетах эксплуататорский строй сохранится значительно дольше, чем это ему «положено» законами исторического развития. Но весьма маловероятно, что подобная цивилизация будет достаточно «устойчива», чтобы в той или иной форме проводить космическую экспансию. И вряд ли высокоразвитая в социальном и техническом отношениях цивилизация будет беззащитна перед лицом возможной агрессии из космоса и спокойно даст себя уничтожить.

    Ю. А. Школенко полагает, что «даже гуманистическая установка на мирный и плодотворный контакт с представителями какой-либо высокоразвитой (антропоморфной.— Авт.) цивилизации космоса не снимает... целиком проблему безопасности!»103 Одним из следствий такого контакта мог бы стать «кризис идентификации», вызванный «информационным шоком» при восприятии научных представлений и культурных традиций, существенно отличных от самостоятельно выработанных землянами. «Контакт» же с неантропоморфной цивилизацией (возникшей в результате «совсем иного» пути усложнения материи, не имевшего «никаких «точек соприкосновения» с известными нам путями эволюции жизни и разума на Земле») напоминал бы «контакт» человека с хищником, бурей, землетрясением», а проблема безопасности свелась бы «к технической проблеме предотвращения ущерба от стихийного бедствия»104.

    Вопрос о возможных последствиях контакта с ВЦ для земной цивилизации особый, и мы его здесь касаемся лишь постольку, поскольку он связан с вопросом о «метаправе». Дж. Дирдоф достаточно обоснованно, на наш взгляд, предположил, что процесс контакта с высокоразвитой ВЦ будет проходить под контролем последней, причем эта ВЦ сделает все, чтобы избежать даже ненамеренного нанесения вреда105. По его мнению, наибольшую потенциальную опасность представляло бы непрогнозируемое воздействие контакта на равновесие сил между двумя блоками земных государств. Опасения (не важно — обоснованные или нет), что противостоящий блок получит военные или экономические преимущества от контакта с ВЦ, могли бы толкнуть одну из сторон (на наш взгляд, только сторону империалистическую) на те или иные необдуманные действия. Безусловно, отмечает Дж. Дирдоф, высокоразвитые в моральном отношении внеземляне постарались бы избежать подобного развития событий. Но единственным реальным путем для этого является «обход» научного сообщества и установление контактов непосредственно с отдельными представителями широких масс106. И форма, и содержание этих контактов могли бы быть выбраны так, чтобы «отвлекать» от себя внимание ученых и представителей властей и позволить информации о ВЦ максимально медленно (на протяжении двух-трех поколений) внедряться в общественное сознание земной цивилизации «снизу», а не «сверху».

    О возможности скрытого контакта между цивилизациями, как известно, писал еще К. Э. Циолковский107. Основной причиной «скрытости» контакта он считал именно существенную разницу в уровнях социального и морального развития цивилизаций. Это важнейшее обстоятельство зачастую игнорируется в трудах сциентистски настроенных западных ученых, в сознании которых научный аспект проблемы ВЦ заслоняет аспекты социальный и этический. Попытки построения «метаправа» и «метаэтики» на идеалистической основе, безусловно, не могут быть продуктивными, но в них проявляются потребности дальнейшего развития этой проблемы, ее собственная логика и структура. Философы-марксисты не должны стоять в стороне от этого процесса, ограничиваясь лишь критикой метаправовых построений буржуазных авторов.

    Уровень общественной морали тесно связан с уровнем развития производственных отношений и опосредованно — с уровнем развития производительных сил. В принципе (в широком историческом плане), чем выше уровень развития производительных сил, тем более совершенны производственные отношения. Это характерно для общественно-исторического процесса на Земле. Повидимому, подобный социальный процесс может происходить и в иных местах Вселенной. Человечество приступило к освоению космоса в период перехода от капиталистических к коммунистическим производственным отношениям на нашей планете. К тому времени, когда человечество освоит Солнечную систему и будет совершать межзвездные полеты, этот процесс, вероятно, завершится и дальнейшее освоение космоса будет осуществляться коммунистическим обществом.

    Нельзя согласиться с теми буржуазными авторами, которые, говоря о будущем освоении космоса человечеством и установлении связи с другими цивилизациями, мыслят его исключительно в рамках капиталистического общества и в связи с этим предполагают военные конфликты космических обществ. Подобный «космический пессимизм» не оправдан: нельзя пороки, свойственные капиталистическому обществу, переносить на все человечество и игнорировать факт перехода к самому совершенному общественному строю. КЦ, достигшая стадии коммунистического общественного строя, будет руководствоваться в отношениях с другими обществами Вселенной нормами высокой морали и ориентироваться не только на собственные интересы и потребности, но и в значительной мере — на потребности сохранения и развития социального уровня движения материи как целого.


    Содержание

    Главная | О сайте | Наши проекты | История | Старые хохмы | Прочее | info@voroh.com
    © 2011 Voroh.com All Rights Reserved