voroh.com
собрание разрозненных фактов
ok

infhist.voroh.com - Интернет проект Компьютерная история в лицах - это сайт, посвященный людям, внесшим весомый вклад в развитие вычислительной техники и информационных технологий.

далее...


comm.voroh.com - На сайте представлена классическая марксистская литература, публикации коммунистической направленности. В разделе "Фотоальбом" выложены плакаты и фотографии советских лет.

далее...


carroll.voroh.com - На сайте представлены наиболее известные произведения классика английской литературы Льюиса Кэрролла.

далее...

Нам предстоит разговор о будущем. Но рассуждать о будущих розах - не есть ли это занятие по меньшей мере неуместное для человека, затерянного в готовой вспыхнуть пожаром чаще современности? А исследовать шипы этих еще несуществующих роз, выискивать заботы праправнуков, когда мы не в силах управиться с изобилием сегодняшних, - не покажется ли все это попросту смешной схоластикой?

Станислав Лем, "Сумма технологии"



Реклама
  • сварка оптического кабеля - Оптоволоконный интернет в Москве
  • В. В. Рубцов, А. Д. Урсул, Проблема внеземных цивилизаций


    Г л а в а IV

    КОММУНИКАТИВНЫЙ АСПЕКТ КОНТАКТА ЦИВИЛИЗАЦИЙ




    § 1. Космическая коммуникация: общие вопросы


    В § 1 главы II мы определили коммуникацию (общение в узком смысле) как деятельность по передаче информации (в форме текстов) одним субъектом другому. Именно на этот аспект контакта между цивилизациями ориентировано большинство современных работ по практическому поиску ВЦ. Хотя активных экспериментов (типа «послания Аресибо») было совсем немного, поиск внеземных радиосигналов («деятельность по приему текста» как необходимое дополнение «деятельности по передаче текста») осуществляется учеными разных стран уже не первое десятилетие. Направленность на коммуникацию вполне отвечает духу и букве первой постановки проблемы ВЦ, сохраняя важное значение и в рамках второй постановки. Это заставляет обратить более пристальное внимание на теорию коммуникации и ее философско-методологические основания. Как справедливо отмечает А. А. Брудный с соавторами, проблема коммуникации с ВЦ «может быть корректно поставлена и разрешена только в рамках теории общения... ибо получение или посылка сообщений внеземным цивилизациям с теоретической точки зрения лишь частный случай общения»1.

    М. С. Каган обратил внимание на неразработанность теории общения как в философском, так и в социологическом и психологическом планах2. За последнее время вышел целый ряд работ, посвященных этой проблеме, так что можно констатировать известное оживление исследований по данной тематике. Все же, как подчеркивает В. Е. Гарпушкин, потребность в общей теории коммуникации сохраняется3; существующие работы можно рассматривать скорее как некоторые приближения к такой теории (особенно в философском аспекте; психологическая и социологическая теории общения весьма глубоко и многосторонне развиваются А. А. Леонтьевым, А. М. Соковниным, Т. М. Дридзе и рядом других исследователей4). Коммуникация понимается в общих чертах и как такой вид отражения, при котором объектом и субъектом являются кибернетические системы5, и как «взаимодействие равноправных партнеров»6, и как «направленная связь»7. Наиболее развитой (хотя и далекой от завершенности) можно считать «кибернетическую» модель общения, разрабатываемую рядом исследователей в рамках семиотики и «кибернетических» теорий информации. Под последним мы подразумеваем теории, выделяющие кибернетические, т. е. связные и управленческие аспекты информации, но оставляющие вне своего поля зрения другие, не менее важные аспекты — в частности, ее социальные характеристики. Сами по себе кибернетические свойства информации, будучи общими для информации биологической и социальной, не исчерпывают специфики ни той, ни особенно другой. Вместе с тем некоторые важные свойства социальной информации кибернетический подход «ухватывает», в отличие от чисто «теоретико-информационного» (в смысле Шеннона) подхода. И если теория внутриобщественной социальной коммуникации без акцента на социальность информации остается «принципиально односторонней», неполной8, то обобщенный подход, характерный для построений в области проблемы ВЦ, может (в первом приближении) базироваться и на семиотико-кибернетическом понимании специфики социальных информационных процессов.

    Два основных направления в «кибернетической» теории коммуникации— это направления семантическое и прагматическое9. Первое исходит из присущих общающимся системам запасов знаний, представлений о мире. Второе ориентируется на цели этих систем, рассматривая воздействие на поведение как главную цель любого акта коммуникации10. А. П. Назаретян при этом понимает акт коммуникации как «столкновение семантических структур (тезаурусов или моделей среды)», полагая, что понятие «столкновение» логически сильнее, чем «взаимодействие», «передача» и другие подобные термины.

    Представляется справедливым мнение, согласно которому семантическая и прагматическая концепции коммуникации являются скорее взаимодополняющими, чем взаимоисключающими. В статье «Два подхода к построению общей теории коммуникации» А. П. Назаретян справедливо отмечал, что присущая субъекту «модель среды» неизбежно включает в себя как «знания», так и «цели», а следовательно, «совершенно естественна наблюдающаяся в последнее время тенденция к сближению этих двух путей...»11. Правда, несколько позднее А. П. Назаретян пришел к выводу о «принципиальной несовместимости» семантической и прагматической концепций, и как следствие — о неизбежной (в перспективе) «подчиненности одной из них другой»12. Нам кажется более обоснованным понимание этих подходов как дополнительных, а точнее — как сторон будущей общей теории коммуникации.

    Только построение комплексной, синтетической (и в то же время — детализированной) теории человеческой деятельности на базе марксистской методологии позволит адекватно выразить природу, цели и характерные особенности процессов общения. В отсутствие такой теории приходится при анализе особенностей космической коммуникации базироваться на общих принципах анализа деятельности и на существующих достижениях в области теории коммуникации. Такие достижения действительно есть; теория коммуникации вовсе не «белое пятно» в науке. Однако космическая коммуникация как некоторый «экстремальный» вариант коммуникации (в плане возможных различий общающихся систем по природе, уровню и направлению развития) позволит в перспективе проанализировать «граничные условия» коммуникации как явления, поставить вопрос об условиях возможности коммуникации и о возможных (в принципе) ее формах. Здесь мы находимся на грани «общение—не общение», выявляющей как наиболее важные, так и — порой — наиболее тонкие моменты коммуникации социальных систем. «Проблема контакта с внеземными цивилизациями имеет для теории общения большое значение именно в том плане, что даже в случае односторонней связи мы сталкиваемся со всем комплексом узловых вопросов общения»13.

    Коммуникация объединяет в себе деятельность по созданию и передаче некоторого текста активным субъектом (коммуникатором) и по восприятию этого текста пассивным субъектом (реципиентом). «Интуитивная ясность» понятия «текст» сочетается, однако с его неоднозначностью: «Можно было бы составить набор порой весьма различающихся значений, которые вкладываются различными авторами в это слово»14. Чаще всего под текстом понимается некоторая связная последовательность знаков15, и для многих исследовательских задач такое понимание сущности текста вполне достаточно. Реально, однако, не текст строится из «кирпичиков-знаков», а напротив, последние являются продуктом того или иного членения целостной системы текста на элементы. Э. Бенвенист выразил этот принцип следующим образом: «Сообщение несводимо к последовательности элементов, каждый из которых может быть распознан в отдельности; смысл не образуется посредством сложения знаков, наоборот, смысл («подразумеваемое»), рассматриваемый как целостное единство, воплощается и разделяется на отдельные знаки»16. Много раньше идеи о ведущей роли высказывания по отношению к знаку выдвигал М. М. Бахтин17. Представление о первичности текста по отношению к составляющим его знакам подтверждается, в частности, и тем, что характер рангового распределения слов в произвольном тексте зависит прежде всего от целостности последнего, а не от его объема18.

    Текст, таким образом, предстает перед нами скорее как конкретное проявление языка («знаковой системы»), чем результат взаимного сочетания отдельных знаков. Под знаковой системой мы понимаем множество взаимосвязанных законов построения текстов, а также исходных элементов для такого построения. Являясь тем материалом, на основе которого создаются тексты, «исходные элементы» сами по себе могут не быть (и в развитых языках обычно не бывают) даже знаками. Именно знаковая система (а не конкретный текст и тем более не знак) связывает субъекта с миром, воплощает в себе свойства субъекта и «освоенной части» мира (а благодаря известной независимости синтаксиса от семантики — содержит возможность воплощения особенных и единичных свойств и неосвоенных частей).

    Логически знаковая система может рассматриваться в триаде «знак—текст—знаковая система» как первичное понятие — по крайней мере в тех случаях, когда правила порождения текстов заданы явным образом в некотором метаязыке. Однако естественные знаковые системы возникают обычно не как правило, а как некоторое множество текстов, объединенных правилами. Равным образом естественный язык лишь post factum приобретает форму «правил и исключений»; в среде его носителей он функционирует в виде «реальных текстов» (ибо какого-то метаязыка, пригодного для «предварительного» описания правил, здесь просто не существует).

    Дихотомия «концепт—денотат», введенная Г. Фреге в рамках математической логики как основная характеристика знака19, имеет более широкое — можно сказать, универсальное — значение. Хотя и не принято говорить о денотате текста, отраженный в тексте фрагмент реальности по существу представляет собой денотат, а имеющаяся у автора текста концептуальная модель этого фрагмента — (исходный) смысл текста. Вместе с тем этот смысл может быть не полностью (либо даже искаженно) воплощен в тексте, проявившись как его содержание. Наконец, воспринимающие текст реципиенты воссоздают его смысл на основе содержания, но и в соответствии с собственными моделями действительности, конструируя тем самым некоторые результирующие концепты, отличающиеся от концепта исходного. Содержание текста выступает инвариантом различных его смыслов.

    Знак можно рассматривать как некоторый минимальный элемент текста, сохраняющий концепт и денотат. Смысловое и предметное значения знака, противоположные гносеологически, в то же время едины как две стороны одного и того же явления. Концептуальная модель мира, которой руководствуется субъект, придавая определенный смысл тому или иному знаку, базируется на системе денотатов, также выработанной субъектом в процессе освоения мира. Обратимся к примеру, принадлежащему Г. Фреге. «Утренняя звезда» и «Вечерняя звезда» имеют один и тот же денотат, лишь если субъект X знает о тождестве этих понятий. В противном случае речь идет не о планете Венера, а о ярких светилах, появляющихся на небосводе утром и вечером. Именно эти два светила (точнее, понятия о них) входят в концептуальную систему субъекта X; постижение сущности явления «планета Венера» субъектом X ограничивается здесь нулевым (и даже «отрицательным») уровнем сущности — Геспер и Фосфор воспринимаются как разные светила. Денотатом этих терминов планета Венера является только для тех, кто знает больше.

    Значит ли это, что денотат субъективен? Отнюдь. Просто денотатом не может быть объект во всей неизвестной сложности его внутренних связей, сущностей и т. д.; денотатом является включенная в сферу деятельности субъекта «часть» объекта. Глубже достигнутого уровня сущности денотат не проникает. Иными словами — это не объект, а предмет познания. Понятно, что и концептуальная модель объекта есть, строго говоря, модель предмета познания.

    Таким образом, даже имеющий реальный денотат знак может представлять соответствующий объект искаженно. В еще большей мере вариативность присуща тексту. Даже если в тексте отражены реальные объекты, сознание способно по-разному комбинировать эти образы, «убирать» одни связи между ними, «вводить» другие. Творческая активность сознания, его относительная самостоятельность по отношению к бытию позволяют ему также создавать образы, у которых нет непосредственных реальных эквивалентов. Правда, если речь идет о «познавательном» тексте (т. е. о тексте как результате познавательной деятельности), автор его в целом ориентируется на максимально точное отражение сущности изучаемого явления. В силу многих причин действительно точного отражения может и не получиться, но интенция субъекта именно такова. Другое дело, если перед нами «коммуникативный» текст (текст как основное средство коммуникативной деятельности). Здесь уже адекватное отражение денотата (и даже наличие такового) вовсе не обязательно. Если конечной целью любого акта коммуникации является воздействие на состояние и/или поведение реципиента, то содержание передаваемого текста определяется в первую очередь ориентацией на такое воздействие, и только во вторую — соответствием реальности.

    Вместе с тем процесс восприятия текста также активен и включает в себя его оценку с точки зрения присущей реципиенту «модели мира». Элементарный акт коммуникации, ограниченный односторонним воздействием, может быть обрисован в виде следующих пунктов:

    1. Субъект А, его состояние/поведение, «модель мира» (ММ), система деятельности (СД), знаковая система (ЗС).

    2. Модель состояния/поведения «объекта» В, имеющаяся у А.

    3. Модель желательного для А состояния/поведения В, имеющаяся у А.

    4. Наличие «достаточно большого» расхождения между пунктами 2 и 3 как мотив активно-коммуникативной деятельности со стороны субъекта А.

    5. Моделирование субъектом А воздействия на состояние/поведение В некоторым текстом Q и создание соответствующего текста.

    6. Передача текста Q по линии связи G от субъекта А к «объекту» В.

    7. «Объект»: субъект В, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.

    8. Модель состояния/поведения А, имеющаяся у субъекта В.

    9. Восприятие субъектом В текста Q.

    10. Реакция субъекта В — изменение его состояния/поведения и модели А (не обязательно соответствующее замыслу субъекта В).

    Отражение реакции субъекта В и соответствующая корректировка своей модели его состояния/поведения субъектом А дают импульс к дальнейшему развертыванию циклов коммуникативной деятельности.

    Аналогичным образом может быть описана схема коммуникативно-познавательного процесса (что не тождественно пассивно-коммуникативному, характерному для субъекта В в предыдущей схеме):

    1. Субъект В, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.

    2. Модель своего состояния/поведения, имеющаяся у субъекта В.

    3. Модель своего желательного состояния/поведения, имеющаяся у В.

    4. «Достаточно большое» расхождение между пунктами 2 и 3.

    5. Субъект А, его состояние/поведение, ММ, СД, ЗС.

    6. Модель состояния/поведения субъекта А, имеющаяся у В.

    7. Моделирование субъектом В изменения своего состояния/поведения некоторым текстом Q, продуцированным субъектом А.

    8. «Провоцирование» субъектом В субъекта А на создание соответствующего текста («вопрос» — по сути, но не обязательно по форме)20.

    9. Продуцирование и передача субъектом А текста Q по линии связи G.

    10. Восприятие текста субъектом В.

    11. Реакция субъекта В — изменение его состояния/поведения и соответствующая корректировка пунктов 2 и 6.

    Очевидно, что в общем случае у обоих участников коммуникации могут быть расхождения между желательным и действительным (или хотя бы моделируемым) состоянием — как своим, так и другого коммуникатора, что и будет поводом для обоюдного обмена информацией.

    Приведенные схемы, конечно, весьма абстрактны и не претендуют на изображение процесса общения во всей его сложности и полноте. Выше мы отмечали, что общение не ограничивается обменом информацией — в нем, в частности, присутствует и то, что Ю. В. Кнорозов назвал «фасцинацией»21, да и информационный аспект общения сложнее этих схем (возможна, например, передача текста в расчете на обнаружение некоторого «подходящего» реципиента, что, кстати, характерно для современных «активных» экспериментов в области межзвездной связи). Эти схемы, однако, наглядно демонстрируют один из существенных моментов, присущих коммуникативной деятельности, а именно то, что активно-коммуникативные и коммуникативно-познавательные процессы в значительной мере основаны на расхождении между желательными и действительными состояниями коммуникаторов; с другой стороны, пассивно-коммуникативный процесс может привести к такому расхождению.

    Процесс установления коммуникации между КЦ (этап квазипоиска, проанализированный нами в общем виде в главе III, §3) может осуществляться двумя различными путями — как поиск-прием и как поиск-передача. В обоих случаях абстрактная цель этого этапа одна и та же — установление линии связи между космическими цивилизациями Л и В; но достигается эта цель существенно различными путями. В поиске-передаче субьект Ао продуцирует текст Q и пытается внедрить его в сознание субъекта Во (возможно, через посредство некоторого квазисубъекта — кибернетического межзвездного зонда). В поиске-приеме субъект Во пытается обнаружить текст, созданный субъектом Ао, и понять его. Конкретная цель этапа коммуникативного поиска — создание условий для определенного вида коммуникации: активной (субъект Ао намерен что-то сообщить субъекту Во), познавательной (Во желает что-то «узнать» у А0)22 либо, наконец, диалоговой (у субъекта Ао есть заинтересованность в обмене информацией). Последний случай наиболее сложен, так как диалог, вообще говоря, не сводится к механической сумме активно-коммуникативных и познавательно-коммуникативных процессов23.

    Типология коммуникативного поиска включает в себя, таким образом, четыре основных его варианта: активный либо познавательный, с одной стороны, и монологовый либо диалоговый (хотя бы в перспективе) — с другой.

    Как и в общей схеме процесса установления контакта24, непосредственный субъект поиска Ао и/или Во, руководствуясь своими представлениями о характеристиках гипотетического объекта поиска (космическая цивилизация В и/или А) и непосредственного гипотетического объекта поиска (текст Q), выбирает средства, район и реальные объекты поиска, а также его стратегию и тактику. Проведя соответствующие эксперименты, субъект Ао и/или Вo приходит к определенному результату поиска и оценивает его соответствие поставленным целям.

    В качестве примера «из жизни» рассмотрим соответствие между нашими схемами и известным проектом «Озма»25. Непосредственным субъектом поиска была группа американских радиоастрономов под руководством Ф. Дрейка. Эта группа предполагала, что около звезд тау Кита и эпсилон Эридана могут существовать КЦ, близкие по природе и уровню развития к земной. Целью поиска было обнаружение такой КЦ и вступление с ней (поначалу) в односторонний контакт, а целью предполагавшегося контакта — получение какой-либо информации об этой цивилизации. Мотивы поиска можно отнести к непосредственным научно-познавательным потребностям человечества: в первую очередь речь шла о возможном доказательстве существования ВЦ вообще, о неисключительности земной цивилизации. Средства поиска включали радиотелескоп обсерватории Грин Бэнк и вспомогательную радиоаппаратуру. Соответственно принятая стратегия поиска заключалась в «прослушивании» данных звезд в радиодиапазоне, а тактика предполагала выбор определенной частоты (1420,4 МГц), типа искомых сигналов (узкополосные) и расписания работы радиотелескопа по данной программе. С мая по июль 1960 г. земная цивилизация (В) осуществляла коммуникативно-познавательный поиск контакта с некоторой цивилизацией А, пытаясь обнаружить в своем ареале существования сигналы, посылаемые ею посредством радиоволн. Результат поиска был отрицателен, в связи с чем американские радиоастрономы изменили средства, стратегию и тактику поиска и в 1972—1975 гг. осуществили проект «Озма-II»26 (также, впрочем, окончившийся неудачей).

    Если бы поиск был успешен, этап установления контакта (данного типа — т. е. односторонней познавательной коммуникации) закончился бы и начался бы этап собственно контакта, причем последний в перспективе мог бы смениться (или сопровождаться) новыми этапами поиска (с целью установления контакта другого типа — например, активной либо диалоговой коммуникации). Такой вторичный поиск был бы, очевидно, существенно облегчен по сравнению с поиском первичным — в силу наличия определенных сведений о космической цивилизации А.

    Иная ситуация имеет место для «послания Аресибо» — передачи «информационной картинки» в направлении звездного скопления М 1327. Здесь перед нами активный поиск принципиально монологичного характера (ибо не приходится всерьез рассчитывать на получение ответа через 48 тысяч лет). По существу мы даже лишены возможности что-либо узнать об успехе или неудаче подобного эксперимента.

    Объективно этап квазипоиска перерастает в этап собственно контакта как только замыкается цепь взаимодействия между субъектами Aо и Во. Иными словами, коммуникативный поиск завершается с началом восприятия текста Q субъектом Во. Но «субъективно», для субъекта Aо активный поиск будет завершен лишь в тот момент, когда он узнает, что субъект Во начал воспринимать продуцируемый им текст.

    То же самое верно и для собственно процесса коммуникативного контакта. Если свести контакт к элементарному циклу «цель—результат», то подобный цикл заканчивается изменением состояния/поведения реципиента, причем о действительном характере этого изменения коммуникатор может никогда и не узнать. Однако передача без расчета на ответ, при всей своей близости к абстрактной схеме коммуникации, является все же отрицанием глубинной сути коммуникации как информационного взаимодействия субъектов. С определенной долей парадоксальности здесь на первый план выходит (и становится самодовлеющей) преобразовательная сторона контакта. Но даже столь односторонняя система коммуникации как средства массовой информации (ориентированная именно на воздействие, а отнюдь не на «чистую информированность») все же не безразлична к результатам своей работы (другое дело, что оцениваться они могут «иными» общественными подсистемами). Таким образом, реально (или с той долей реальности, с какой вообще «работает» элементарное представление контакта) активно-коммуникативный цикл начинается с имеющегося у субъекта Л представления о расхождении между действительным и желательным для А состоянием/поведением субъекта В, а заканчивается представлением о новом состоянии/поведении В и о соответствии его желательному для А.

    Поскольку в «чисто коммуникативном» контакте субъект А может оценить состояние/поведение субъекта В только исходя из продуцируемых последним текстов, мы можем заключить, что активно-коммуникативные и коммуникативно-познавательные процессы являются тесно связанными сторонами такого контакта, а завершение элементарного цикла коммуникации совпадает с пониманием текста. В общем случае, конечно, и начальное, и новое представления космической цивилизации А о состоянии/поведении цивилизации В могут быть получены и другими методами (чисто познавательными, не связанными с коммуникацией).

    Б. Н. Пановкин в статье «Объективность знания и проблема обмена смысловой информацией с внеземными цивилизациями», повидимому, первым из исследователей обратил внимание на то, что проблема связи с ВЦ — это прежде всего философская проблема взаимопонимания, и только во вторую очередь — техническая проблема дешифровки сообщения. Такая постановка проблемы вполне справедлива — в отличие от сделанного Б. Н. Пановкиным вывода о том, что «смысловой обмен «возможен» лишь с «крайне» антропоморфными цивилизациями, если нас не связывает с ними контекст единой деятельности»28. Во многом этот вывод обусловлен тем, что автор использовал в анализе «неуточненное, во многом интуитивное понятие „внеземная цивилизация"»29, и кроме того — ограничился рассмотрением процесса связи просто как «обмена знаками», но не как коммуникативной деятельности во всем комплексе ее характеристик. Исходя из «интуитивного понятия» ВЦ, очень легко — в традициях фантастической литературы — рассматривать ВЦ как нечто принципиально отличное от земной цивилизации30. Отличие «по природе» выливается в отличия «по истории» и даже в отличия «по способу жизнедеятельности»; при этом системы деятельности коммуникантов могут оказаться непересекающимися, а их картины мира — «нестыкуемыми».

    Говоря о проблеме взаимопонимания между КЦ, Б. Н. Пановкин подчеркивал суверенную природу практической деятельности любой КЦ — она познает лишь те объективные свойства мира, которые выделяемы в рамках данной системы деятельности. При этом независимо от желаний автора «суверенность» перерастала в субъективность. В том-то и состоит особенность человеческого познания, что «через» определенную, исторически-конкретную и, следовательно, исторически-ограниченную систему деятельности цивилизация познает объективные, не зависящие ни от субъекта, ни от характера его деятельности свойства мира. Мир не представляет собой аморфного бесконечно-качественного образования; он структурирован, организован объективно существующими в нем законами, причем на определенном уровне этой структуры, на некотором «интервале»31 имеет значение, «действует» лишь конечное подмножество этих законов. Познание этого подмножества дает субъекту знание сущности явлений (сущности некоторого порядка, некоторого уровня, но сущности, имманентно присущей явлению, а не вносимой в него субъектом). Действие на данном уровне бесконечного количества «равномощных» законов превратило бы космос в хаос, деструктурировало бы и дезорганизовало его. Другое дело, что уровней таких должно быть неограниченно много, и коммуникация с «цивилизацией», возникшей, скажем, на уровне элементарных частиц32, действительно, была бы весьма затруднена. Но обсуждается не этот вопрос (лишенный в настоящее время какого-либо научного обоснования), а совсем другой — вопрос о том, насколько могут совпадать картины мира КЦ, возникших на разных планетах. Здесь уже, рассматривая КЦ как разновидность «социальной системы вообще», мы должны заключить (исходя из сущностного единства социальных систем и законов их функционирования и развития, а также из того, что возникают и существуют они на определенном уровне материального мира — уровне планетных биосфер), что сущностно эти картины должны совпадать (при достижении субъектом познания определенного уровня развития), хотя, разумеется, и не могут быть тождественны. Вместе с тем различия картин мира, связанные с разными уровнями развития КЦ, неизбежно будут значительны, и «стыковка» этих картин представит сложную, хотя, по-видимому, и разрешимую в процессе контакта проблему.

    Наличие общего в «картинах мироздания» различных КЦ предполагает как следствие возможность взаимопонимания между ними. Заметим, что последнее понятие Б. Н. Пановкин также употреблял как более или менее очевидное, не прибегая к явной его экспликации. С этим можно было бы согласиться для понятия второстепенного; будучи же по сути центром всего обсуждаемого вопроса, понятие (взаимо) понимания несет на себе для этого слишком большую нагрузку. В следующем параграфе мы попытаемся проанализировать его детально.




    § 2. Космическая коммуникация: динамика понимания

    Выше мы отмечали, что подход к социальной информации со стороны ее «кибернетических» свойств, будучи суженным по сравнению с необходимым комплексным анализом этого явления, вместе с тем более адекватно схватывает ряд его особенностей по сравнению со статистической теорией информации. Семантическая теория информации разработана пока недостаточно, в ней отсутствует математический аппарат, сравнимый по эффективности с математическим аппаратом статистической теории информации. И все же использование некоторых основополагающих идей семантической теории информации позволяет выявить определенные закономерности обмена смысловой информацией между КЦ. Один из вариантов семантической теории информации, предложенный Ю. А. Шрейдером33, основан на понятии тезауруса. Содержательно тезаурус социальной системы можно определить как систему информации («инф» — по В. И. Кремянскому34), которую данная социальная система рассматривает как более или менее адекватную модель действительности и которой она руководствуется в своей деятельности. В этот «инф» входят известные факты, явления, процессы, классы таковых, законы и классы законов и т. п. — от научных фактов до научной картины мира. Он включает и комплекс «ненаучной» — художественной, бытовой и другой информации. Полученная системой новая информация подвергается осмыслению и оценке в процессе восприятия, после чего помещается в тезаурус, определенным образом преобразуя его — вводя новые элементы и связи, изменяя старые и т. д. Количество семантической информации, содержащейся в некотором тексте относительно некоторого тезауруса, определяется степенью изменения тезауруса «под воздействием» текста. Очевидно, что для разных тезаурусов количество семантической информации в одном и том же тексте будет различно — «неподготовленный», «бедный» тезаурус просто не отреагирует на данный текст; тезаурус «слишком богатый» также не изменится — но уже по другой причине: для него информация данного текста не нова. Между этими крайними состояниями тезауруса расположится множество промежуточных состояний, включая и оптимальное (по отношению к данному тексту) — т. е. такое, для которого информация текста будет максимальна. Наличие такой нетривиальной закономерности позволяет использовать семантическую теорию информации для анализа коммуникативной деятельности социальных систем, в частности КЦ.

    Упомянутый выше (и являющийся скорее частным) вариант коммуникации как односторонней передачи информации интересен прежде всего тем, что представляется большинству исследователей проблемы ВЦ наиболее вероятным (поскольку среднее число КЦ в Галактике оценивается на сегодняшний день всего лишь в несколько сот35). Специфика такой коммуникации (в отличие даже от диалога, не говоря уже о непосредственном контакте) заключается в «отчужденности» текста Q от породившей его социальной системы, «отчужденности», которая возникает благодаря разорванности цепи взаимодействия. Концепт и денотат текста должны быть реконструированы системой В только на основе самого - данного текста — и своего тезауруса Тв.

    Задачи, возникающие в процессе такой реконструкции, т. е. в процессе восприятия текста, суть: 1) задача выделения текста; 2) задача дешифровки этого текста; 3) задача его осмысления.

    На основании проведенных историками и филологами дешифровок древних текстов можно утверждать, что эти задачи не просто связаны, но переплетены, и успешное решение любой из них во многом зависит от правильности пути, избранного для решения двух других. Вместе с тем на каждом последующем этапе работы акцент исследований существенно меняется. Трудности появляются уже на стадии выделения текста. Как отмечает В. И. Кремянский, «то обстоятельство, что данные модификации носителя... обладают... «знаковостью», далеко не во всех случаях может быть обнаружено простым наблюдением. Известно, что письменность исчезнувших культур иногда обнаруживалась в том, что ранее считалось орнаментами или примитивными рисунками; аналогичная трудность возникла при поисках передач информации от других «представителей разума» в космосе»36. По мнению Б. Н. Пановкина, «материал знака, рассматриваемый как материальная «вещь», как материальный объект сам по себе, вне системы социальных и культурных отношений общества, не несет информационного смысла, в нем нельзя отыскать «специальных» материальных характеристик, которые свидетельствовали бы об «искусственности» его происхождения»37. Это заключение, как нам кажется, слишком категорично, чтобы быть полностью справедливым. Условность выбора знака не тождественна полному произволу такого выбора. «...Знак замещает предмет лишь в ...информационном аспекте. ...Такое замещение одного предмета... другим... происходит по объективным законам человеческой деятельности..<...> Поскольку информация и информационные (в том числе знаковые) процессы объективны, то и такое «знаковое» замещение... подчинено объективным закономерностям, а потому необходимо»38.

    Произвол в выборе знаков ограничивается также необходимостью устойчивого состояния носителя, сложностью передачи и воспроизведения, наконец — просто «удобством пользования». На практике эти ограничения оказываются достаточно сильными. Поскольку знаковые системы возникают прежде всего как средства обеспечения внутриобщественной коммуникации (трудовой, социальной, культурной и пр.), «выживать» должны те из них, которые наилучшим образом отвечают этой цели. Не исключено, что изучение достаточно большого количества знаковых систем, существовавших в истории нашей цивилизации, даст возможность выделить некоторые «условные инварианты» либо группы таких инвариантов, которые, с одной стороны, обрисуют схемы оптимальных (для определенных целей) знаковых систем, а с другой — позволят установить, существуют ли достаточно нетривиальные «естественные» характеристики знаков и знаковых систем, выход за пределы которых лишает данные знаки практической ценности. Подобные характеристики могли бы стать ориентирами для выделения «текстов как таковых» (разумеется, ориентирами обобщенными, указывающими скорее общее направление, чем точное «местоположение»).

    Кроме того, искусственная знаковая система предполагает при продуцировании текста внесение в материал, в носитель значения некоторых «чуждых» ему законов, под воздействием которых материал изменяется в направлении, «чуждом» его собственной природе и присущим ему естественным законам развития. Он перестраивается в соответствии с логикой знаковой системы, т. е. также и в соответствии с логикой концептов и — опосредованно концептами — с «логикой денотатов». Разумеется, эта «чуждость» не абсолютна, в противном случае вообще никакого изменения материала не могло бы произойти. «...Деятельность человека предполагает противопоставление субъекта и объекта и вытекающее отсюда противопоставление логики человеческих целей и логики самого объекта: человек противопоставляет себе объект деятельности как материал, который в согласии со своими собственными законами, но также и в согласии с целями человека должен получить новую форму и новые свойства...»39. Силы выветривания, к примеру, могут создать на скале трещины, сходные по очертаниям с буквами либо даже с некоторой последовательностью букв. Но те же силы выветривания не могут (во всяком случае вероятность этого исчезающе мала, так что возможность может рассматриваться лишь как абстрактная) создать на скале достаточно длинный текст.

    Следовательно, вообще говоря, понимание законов «материала» может способствовать определению изменений, «не характерных» для него, «чуждых» ему, «навязанных извне», и тем самым выделять «текст как таковой». На практике это, конечно, нелегко, так как, во-первых, мы никогда не можем сказать, что полностью знаем «логику материала», а во-вторых, «материал» не изолирован от окружающего мира, он испытывает всякие, в том числе и «чуждые» воздействия (конечно, он перерабатывает их свойственным ему образом — но это же верно и для «знаковых воздействий»)40.

    Сказанное позволяет заключить, что, хотя проблема выделения (или первичного понимания) текста и далека в настоящее время от своего решения, вместе с тем нет и оснований для уверенности в ее неразрешимости. Можно надеяться, что будущие исследования в этой области позволят сформулировать некоторые закономерности, присущие «текстам вообще», и сконструировать исследовательские процедуры, дающие возможность выделить их с определенной степенью надежности (достаточной для того, чтобы имело смысл переходить к следующим этапам реконструкции).

    Логично полагать, что текст, созданный социальной системой (либо ее элементом), обладая смыслом, всегда обладает некоторой присущей ему информацией. Информация есть определенная сторона отражения; в тексте воплощен какой-то образ, а значит присутствует информация. Эта информация («информация вообще», синтактика, семантика и прагматика которой являются ее аспектами, «проекциями» на некоторые «оси координат») может по-разному восприниматься и этой (в различные моменты), и другими социальными системами.

    Обозначим образ явления Р, имеющийся у социальной системы А, через SPA, информацию, содержащуюся в этом образе, — через Is41. Уровень адекватности образа оригиналу (оцениваемый как достоверность, точность и полнота, а также существенность, глубина образа42) может, очевидно, изменяться от минимального, когда образ несет в себе лишь информацию о существовании явления Р, до максимального, когда возможна полная реконструкция последнего. Разумеется, это лишь крайние, недостижимые на практике пределы уровня адекватности; реальные же его «значения» находятся между ними.

    В акте односторонней коммуникации присутствуют три образа: SPA — имеющийся у системы А (исходный концепт текста); SPAQ — воплощенный системой А в тексте Q (содержание текста); SPQB — реально воспринятый системой В (результирующий концепт текста).

    Очевидно, что адекватность образа SPQB явлению Р зависит как от его адекватности образу SPAQ, так и (даже в большей степени) от адекватности SPAQ явлению Р. Не забудем, что текст Q может обладать смыслом, не обладая денотатом. В этом случае системе В придется «восстанавливать» по образу SPQB не столько несуществующее явление Р, сколько систему А, отправившую данное сообщение, и ее цели касательно В. Правда, текст в любом случае несет некоторый образ своего создателя («диагностическое содержание» — по А. П. Назаретяну43), но чтобы воспользоваться им, необходимо максимально глубоко осмыслить, понять данный текст. Здесь мы подходим, таким образом, к проблеме понимания, являющейся фокусом всей проблематики коммуникативного аспекта контакта между цивилизациями.

    Многие авторы подчеркивают многозначность термина «понимание» и предлагают то или иное его определение. Так, А. А. Брудный, основываясь на выделенных И. Дж. Ли семи значениях этого слова, предлагает следующую классификацию видов понимания:

    «Понимание1 — следование заданному или избранному направлению. <...>

    Понимание2 — способность прогнозировать. <...>

    Понимание3—способность дать словесный эквивалент. <...>

    Понимание4 — это согласование программ деятельности. <...>

    Понимание5 заключается в решении проблем. <...>

    Понимание6 — способность осуществить приемлемую реакцию. Это наиболее распространенное проявление понимания как необходимого элемента общения. <...>

    Понимание7 — это реализованная способность правильно провести рассуждение, то есть дифференцировать ситуацию от сходных, но отличных, действовать адекватно объекту или ситуации»44.

    Хотя А. А. Брудный и отмечает, что «все эти виды употребления слова «понимание» непосредственно относятся к пониманию текстов», произвольность такой классификации, отсутствие в ней единого принципа сразу бросается в глаза. Не случайно принятое А. А. Брудным рабочее определение понимания («субъект может понять и понимает структуру функционирующего целого, если, имея перед собой элементы этой структуры и не имея инструкции по сборке, он способен собрать это целое таким образом, что оно станет функционировать»45) имеет ко многим из приведенных разновидностей понимания довольно отдаленное отношение.

    А. П. Назаретян видит в содержании и понимании текста «две стороны одного и того же явления — преобразования анализирующего текст тезауруса»46—и выделяет четыре вида содержания и понимания текста: интенциональное (что коммуникатор «хочет сообщить» реципиенту), диагностическое (извлекаемое «помимо или даже вопреки замыслу автора текста»), спекулятивное (приписываемое тексту реципиентом), приращенное или аументарное (возникшее у реципиента под влиянием текста, причем реципиент подготовлен своей собственной работой над проблемой)47.

    Э. Л. Шапиро, рассматривая проблему понимания в психологическом аспекте, акцентирует внимание на соответствии моделей мира автора текста и реципиента, а меру понимания отождествляет с мерой этого соответствия48.

    Можно привести еще ряд пониманий термина «понимание», но уже видно, насколько вкладываемый в этот термин смысл зависит от общего контекста рассуждений автора, от системы понятий, с которыми термин связан. Между тем по существу своему проблема понимания (и взаимопонимания) является преимущественно философской и, как отмечает В. Е. Гарпушкин49, почти не разработанной. «Интуитивное» представление о понимании как о чем-то более глубоком, чем знание50, одновременно и недалеко от истины, и неточно. В самом общем смысле понимание (гносеологическое понимание) есть знание сущности какого-либо явления. То есть гносеологическое понимание — это просто некоторая ступень знания и принципиально от последнего не отличается (уже хотя бы в силу относительности противопоставления явления и сущности). Вместе с тем это «глубинное» знание, достигающее некоторого «глубинного» уровня сущности явления.

    Даже когда мы имеем дело с общением в узком смысле, мы не можем ограничивать понимание интенциональным пониманием текстов. «Явление», понимания которого необходимо достичь в коммуникации,— это не просто текст, но весь коммуникационный процесс. Выше подчеркивалось, что конечной целью любого акта коммуникации является воздействие на состояние и/или поведение реципиента; отсюда — постижение «сущности явления» включает в себя в данном случае не только «восстановление» денотата текста, но и (а иногда — и в первую очередь) выяснение вопроса, с какой целью послан коммуникатором реципиенту данный текст. Иными словами, текст действительно понят лишь в том случае, если понято, что в нем сказано и зачем. «Ядро» понимания есть единство интенционального и диагностического (в широком смысле — относящегося к субъекту-коммуникатору и достигаемого как вопреки, так и в соответствии с его замыслом) пониманий. Спекулятивное понимание (по А. П. Назаретяну) представляет собой «неверное» интенциональное либо диагностическое понимание; приращенное же понимание относится скорее уже непосредственно к влиянию на состояние/поведение реципиента (и также может как соответствовать, так и противоречить замыслу коммуникатора).

    Рассматривая процесс понимания в динамике, мы должны говорить о деятельности понимания, посредством которой субъект преобразует текст (даже материал текста, ибо в распоряжении реципиента может быть только он — причем не обязательно тот самый материал, в котором текст воплощался коммуникатором) в образ (желательно — достаточно глубокий, отразивший в себе сущность) явления, «описанного» в тексте, и системы, «описавшей» явление. Процесс такого преобразования состоит из трех ступеней понимания — первичного («это — текст»), вторичного (включающего в себя дешифровку и осмысление текста и позволяющего определить, какое явление зафиксировано в тексте) и гносеологического («какова сущность данного явления?»). Естественно, что преодоление некоторой ступени, будучи необходимым условием преодоления следующей, само по себе этого не гарантирует.

    Если речь идет о взаимопонимании субъектов общения в широком смысле (опосредуемого некоторыми текстами, но не сводимого к обмену ими), то главным критерием такого взаимопонимания является совместная или согласованная деятельность51. Именно материальное единство мира, с одной стороны, и единство деятельности социальных субъектов — с другой, являются основами взаимопонимания субъектов. Источник же взаимного непонимания кроется в индивидуальных отличиях (синхронных, связанных с особенными и единичными свойствами данных субъектов, и диахронных, связанных с разными уровнями их развития) деятельности субъектов52 и вызванных этими отличиями несовпадениями в картинах мира53. Отсюда ясно видна односторонность точки зрения Б. Н. Пановкина, в конечном счете отрывающей единичное от общего и по сути дела представляющей КЦ как «абсолютно единичные» объекты. Постановка вопроса об инвариантах деятельности КЦ не только не «схоластична»54, но, напротив, необходимо требуется развитием проблемы ВЦ.

    С точки зрения контакта КЦ как единства преобразовательного, познавательного, коммуникативного и ценностно-ориентационного аспектов понимание текстов есть в конечном счете лишь средство достижения «деятельностного понимания»55. Однако в коммуникативном аспекте контакта такое деятельностное взаимопонимание может и предопределять успех или неуспех коммуникации. Так или иначе, понимание текста реципиентом неотъемлемо от коммуникации, и центральным моментом здесь является вторичное понимание, охватывающее, в свою очередь, два этапа: семантическое понимание («что хотел сообщить источник?») — связано с дешифровкой текста и моделированием тезауруса источника — и прагматическое понимание («какая реальность, с точки зрения тезауруса реципиента, стоит за сообщением?»). Вопросов дешифровки текста и восстановления его интенционального содержания56 мы в данной работе не касаемся по причине их более специального и менее философского характера. В самом общем плане семантическое понимание представляет собой перевод текста с языка коммуникатора на язык реципиента с сохранением концептуальной системы первого, или — несколько в ином ракурсе — выражение концепта, вложенного в текст коммуникатором, средствами концептуальной и знаковой систем реципиента. Теория дешифровки развивается как в приложении к древним мертвым языкам (см. работы Ю. В. Кнорозова по дешифровке рукописей майя), так и в применении к проблеме ВЦ57. Но проблеме прагматического понимания и — главное — соотношению его с пониманием гносеологическим уделяется мало внимания.

    В понятии тезауруса выражен информационный аспект присущей данному социуму модели мира, полученной, в свою очередь, через призму системы деятельности социума (и предполагающей, следовательно, «денотативную систему» как некоторый деятельностный срез реальности). Прагматическое понимание социальной системой некоторого образа (как смысла текста; но и более широко: как результата отражения, познания субъектом объективной реальности) заключается в установлении соответствия между этим образом и моделью мира либо, что то же самое, между информацией, содержащейся в этом образе, и тезаурусом системы. Наиболее понятен в этом смысле образ, не несущий в себе новой семантической информации, наименее — несущий информацию, противоречащую тезаурусу. Иными словами, мы можем определить уровень прагматического понимания Я «слева» от точки, соответствующей оптимальному (по отношению к данному тексту) тезаурусу, как величину, прямо пропорциональную объему семантической информации, содержащейся в образе, а «справа» от этой точки — как обратно пропорциональную этому объему58. Речь идет, конечно, не о формуле, но об общем виде такой зависимости. В процессе изменения тезауруса под воздействием данной информации Н также меняется, и когда образ оказывается «вписанным» в модель мира, стремится к максимуму. Можно сказать, что количество воспринятой из текста семантической информации есть функция прагматического понимания текста реципиентом.

    Еще раз подчеркнем, что имеется в виду именно прагматическое, а не гносеологическое понимание. Введя образ в модель мира, система поняла содержащуюся в нем информацию относительно своего тезауруса, но насколько это понимание истинно — зависит от уровня адекватности модели и мира. Можно назвать прагматическое понимание относительным, гносеологическое — абсолютным (хотя, разумеется, эта «абсолютность» ограничена уровнем постигнутой на данный момент сущности).

    Как отмечалось выше, тезаурус Тв есть та модель, которой система В руководствуется в своей деятельности. Поэтому тезаурус не просто пассивно изменяется под влиянием внешней информации; он является активной системой, имеющей некоторые «механизмы самосохранения»: чем более нова полученная информация, чем сильнее она должна изменить тезаурус при включении ее в него, тем активнее «противодействие» со стороны тезауруса. Это естественно, так как социальная система В руководствуется данным тезаурусом в своей практической деятельности и неверный «совет» грозит нарушить ее нормальное функционирование. Тезаурус Тв сформировался в процессе существования данной системы и по крайней мере в некотором кругу задач оказался способным обеспечить их решение. Окажется ли столь же жизнеспособным новый тезаурус, неизвестно.

    Итак, строго говоря, количество семантической информации должно измеряться степенью изменения Тв под воздействием Is, только если система В примет Is как истинную, соответствующую действительности информацию. Это мало что дает для семантической теории информации как таковой, но помогает лучше понять реальный процесс обмена смысловой информацией. Информация, которая нова, т. е. способна существенно изменить Тв, но не принимается системой В и таким образом реально не воздействует на Тв, должна расцениваться системой В (справедливо или нет — другой вопрос) как дезинформация и измеряться отрицательной величиной.

    Система В получит некоторую новую информацию из образа SPQB, если степень изменения ее тезауруса не будет больше или меньше определенных пределов. Слишком незначительное изменение может не дать возможности выделить сам образ (пример — обнаружение на Земле куска стали, выплавленной на иной планете и тождественной какой-либо земной марке этого сплава). С другой стороны, в подобном случае при наличии некоторой метаинформации MSPQB (т. е. информации о том, как получен данный образ) существенно облегчается его понимание системой В. Приняв из космоса по радиоканалу последовательность простых чисел или сообщение 2X2 = 4, земная цивилизация сделала бы выводы, далеко выходящие за пределы непосредственного содержания этих сообщений.

    Если же новая информация вступит в слишком резкое противоречие с тезаурусом, она будет сочтена непонятной, бессмысленной и помещена не в тезаурус, а в «хому» (от греч. χωμα — мусор). Под хомой мы подразумеваем массив информации, которую система В рассматривает как ложную, не соответствующую действительности. На самом деле эта информация не соответствует в первую очередь тезаурусу Тв на данном этапе его развития и ложна лишь в той мере, в какой последний истинен.

    Сам тезаурус Тв (точнее, его «научную составляющую») можно представить состоящим из трех «слоев» (подсистем): фактов (TBF), теорий (ТBT ) и мировоззренческих принципов (ТВР). Очевидно, что изменения под воздействием новой информации в разных слоях неравноценны. Информация, влияющая на теории (не говоря уже о принципах), существеннее, нежели информация, влияющая только на факты. Разумеется, любое влияние не ограничивается одним «слоем», но «сверху» влияние «ощутимее», чем «снизу». Новая теория предсказывает некоторое множество фактов, но само по себе подобное множество не составляет теории.

    Иными словами, следует различать информацию о фактах действительности, происходящих в некоторых местах в некоторые моменты времени, и информацию более общего, теоретического характера, включающую в себя представления о фактах возможных. Знать о том, что межзвездная радиосвязь в принципе возможна, и принять подлинные радиосигналы некоторой КЦ — далеко не одно и то же. Вместе с тем понимание «возможного» факта явно облегчено по сравнению с фактом, не относимым к возможным (и тем более относимым к невозможным). Новый факт из числа возможных «не совсем нов»; он потенциально «содержался в некоторой известной теории. И одновременно он отнюдь не «совсем не нов», так как возможность не тождественна действительности. Кроме того, многие факты комплексны, они отображаются не единственной теорией, а некоторым множеством последних. Так, получение «межзвездной радиограммы» зависит не только от технической возможности такой связи, но и от существования ВЦ, и от ряда других обстоятельств. Существенно, что подобная радиограмма подтвердила бы реальность ВЦ, и менее существенно, что она подтвердила бы правильность радиотехнических расчетов земных инженеров.

    Факт возможный, будучи включен в Тв как действительный, не изменяет внутреннюю структуру тезауруса, но лишь дополняет его. Количество семантической информации, содержащейся в нем, значительно ниже, чем количество семантической информации в факте, не охватываемом теоретическим слоем данного тезауруса.

    Введем понятие антитезауруса ATB как массива информации, противоречащей тезаурусу ТB (существенно, в смысле некоторого критерия, изменяющей его). Очевидно, что как ТB , так и АТВ могут содержать в себе наряду с верной, соответствующей действительности информацией информацию ложную. Вне тезауруса и антитезауруса существует «фон» Ф — массив информации, хотя и не противоречащей ТB, но неизвестной системе В на данном этапе ее развития. Этот массив естественно разделить на два — «ближний» фон Ф1 и «дальний» фон Ф2. В «ближнем» фоне содержится информация, «соприкасающаяся» с тезаурусом, в принципе «понятная» ему (т. е. меняющая его не слишком слабо — новая, не слишком сильно — не противоречащая ему). «Дальний» фон образует информация, не имеющая с ТB точек соприкосновения.

    Заметим, что антитезаурус не есть некоторый тезаурус, обратный данному. ТB — это система информации, тогда как АТB — не система, не целое, а некоторое множество информации, находящейся в отношении противоречия к ТB, но между собой, вообще говоря, не связанной (точнее, связанной любым образом, в том числе и отношением противоречия).

    В процессе эволюции системы ее тезаурус меняется — присоединяется информация из фона, информация из антитезауруса «меняется местами» с соответствующей информацией из тезауруса, и в итоге тезаурус может радикально преобразиться. Такие изменения требуют, однако, определенного времени, и статический срез этой картины в какой-то мере противоречит ее динамике. Несколько упрощая действительную ситуацию (и, в частности, игнорируя сложное строение самого образа), мы можем заключить, что при попадании SPQB в тезаурус ТB (точнее — в «теоретическую» часть ТB, так как если SPQB при своем возникновении входит в «фактическую» часть ТB, то система В не получит никакой новой — хотя бы чисто фактологической — информации) уровень понимания системой В данного образа уже на первоначальном этапе его анализа должен быть достаточно высок, при попадании SPQB В «ближний» фон Ф1 — существенно понижаться, а в Ф2 либо в АТВ — достигать минимума. (Строго говоря, речь идет не об образе SPQB а о содержащейся в нем информации Is. Образ должен сопоставляться не с тезаурусом, а с соответствующей данному тезаурусу моделью мира. Но существенных изменений в логику наших рассуждений это уточнение не вносит.) Очевидно, что то же справедливо и для метаинформации («метаобраза») MSPQB, причем попадание MSPQB В AT В резко снижает оценку системой В достоверности образа SPQB и тем самым сильно затрудняет адекватное определение характеристик явления Р.

    Значительную роль во взаимодействии образа SPQB и тезауруса ТB играет также выработанная системой В модель системы А и ее тезауруса ТA. Уже в процессе семантического понимания сохранение концептуальной системы коммуникатора предполагает существование у космической цивилизации В некоторой модели этой концептуальной системы. Смысловая правильность дешифровки в конечном счете определяется близостью этой модели оригиналу. В процессе прагматического и гносеологического понимания происходят корректировка модели на основе полученного — из текста и из целей текста — образа КЦ А. Цели текста несут в себе информацию не только о целях космической цивилизации А (а следовательно, и о ряде ее характеристик), но и об имеющейся у нее модели реципиента. Текст в большинстве случаев рассчитан на (прагматическое) принятие содержащейся в нем информации как «подлинной»59; моделирование системой В изменений, которые должны возникнуть у нее при таком принятии, и позволяет ей оценить правильность модели В и ТB, имеющихся у А. Здесь важна как величина этих изменений, так и — особенно — их направление (ибо очевидно, что единичный текст редко может претендовать на генерирование всего желательного изменения: тезаурус легче поддастся серии мелких изменений, чем одному крупному).

    Логика астросоциологического подхода к анализу контактов КЦ, подчеркивая неизбежность наличия существенных диахронных различий между тезаурусами разных КЦ и не исключая возможности наличия существенных синхронных различий, в то же время акцентирует внимание на их общности. КЦ сущностно едины по своей природе; следовательно, можно говорить о сравнимых уровнях развития КЦ, а значит и о сравнимости их тезаурусов, а также об известной включенности тезауруса менее развитой КЦ в общий запас информации более развитой КЦ60- Иными словами, весьма вероятно, что информация, известная менее развитой КЦ, не нова и для более развитой, т. е. содержится либо в ее тезаурусе, либо в ее хоме. Разумеется, в каждом отдельном случае ситуация может сложиться и иначе, но вероятность такого варианта представляется меньшей, чем вероятность противоположного варианта.

    Итак, с ростом уровня развития космической цивилизации В облегчается семантическое понимание текста, созданного космической цивилизацией А (если исключить возможность «забывания» отдельных «старых» концептуальных систем), но вряд ли можно сказать то же о прагматическом понимании. Последнее зависит не столько от абсолютного уровня развития, сколько от разницы этих уровней. Чем ближе уровни, тем легче осуществимо прагматическое понимание.

    Вместе с тем и семантическое, и прагматическое понимания текста служат, очевидно, лишь ступенями к «абсолютному», гносеологическому пониманию отраженного в концепте текста явления. Только правильность гносеологического понимания может гарантировать реципиента от ложного восприятия, от «псевдопонимания» как в прагматическом, так и в семантическом аспектах. Возможность правильного гносеологического понимания заложена в самой природе человека как существа, находящегося в универсальном отношении к миру61, способного постигать истину как объективную истину, углубляясь «от явления к сущности, от сущности первого... порядка к сущности второго порядка и т. д. без конца»62.

    Логическое мышление есть мышление в соответствии с законами материального мира, существующими до и независимо от любого мышления. Именно это обстоятельство в сочетании с сущностным единством различных КЦ и позволяет говорить о сравнимости присущих этим цивилизациям картин мира. Если семантическое понимание дает возможность восстановить концепт текста, а прагматическое — определить соотносимость этого концепта с тезаурусом реципиента (иными словами — выяснить, обладает ли данный концепт денотатом в системе деятельности реципиента), то результатом гносеологического понимания является определение соотношения денотата как предмета познания и деятельности с объектом познания и деятельности, лежащим в основе данного денотата. Разумеется, гносеологическое понимание не отделено от вторичного понимания непроницаемой стеной. Вторичное понимание отвечает на вопрос о явлении, стоящем за текстом («что?» и «кто?»), а гносеологическое — о сущности данного явления; уже поэтому они соотносительны. Тезаурус не есть условный набор информации; он представляет собой знание, добытое социальной системой, — знание явлений и знание сущности. Другое дело, что познание сущности явления, выделенного во вторичном понимании, не описывается простым сравнением его с тезаурусом — иначе новых знаний просто не возникало бы. Здесь коммуникативный аспект контакта КЦ переходит в познавательный аспект, рассмотрение которого представляет собой отдельную, весьма важную и сложную задачу. В конечном итоге вопрос о достоверности знаний о КЦ А, полученных благодаря коммуникации (хотя и не обязательно непосредственно из текста), является конкретизацией общего вопроса об истине и практике как ее критерии (в данном случае — практике контакта).

    Образ есть «не пассивный отпечаток, соответствующий по своей структуре объекту, а продукт взаимного обусловливания, взаимодействия субъекта с объектом»63. Следовательно, и адекватность образа SPQB явлению Р не есть нечто независимое от уровня его (как относительного, так и абсолютного) понимания системой В. Каждая из взаимодействующих в процессе контакта КЦ не просто пассивно отражает другую, но творит ее образ в соответствии с уровнем своего понимания.

    В познавательном плане контакт КЦ можно считать осуществленным в тот момент, когда «достаточно адекватный» образ одной из них оказывается помещенным в модель мира другой. Разумеется, процесс такого помещения весьма сложен и противоречив. Следует, в частности, учесть, что любая социальная система (тем более такая сложная, как КЦ) состоит из некоторых подсистем, тезаурусы которых могут значительно отличаться друг от друга. Можно назвать систему В системой с единым тезаурусом, если тезаурусы ее подсистем Bi,- близки в смысле некоторого критерия; системой с «размытым» тезаурусом, если они далеки в смысле того же критерия; системой с противоречивым тезаурусом, если тезаурус некоторой подсистемы Bi выступает (хотя бы частично) антитезаурусом подсистемы Вj. В принципе даже непосредственный субъект контакта Во может быть подобной «противоречивой» системой, и это, естественно, усложняет процесс достижения максимальных уровней понимания и адекватности. Возникает проблема «внутреннего» контакта подсистем данной системы, по своей сложности порой недалеко отстоящая от проблемы «внешнего», космического контакта. «Положительное» направление этих процессов ведет к сближению тезаурусов (ТA И ТB ; ТBi И ТBj ;и т.п.), не исключая и возможности весьма существенных изменений в одном из них (либо даже в обоих).

    С этой точки зрения такие «внутренние» контакты, как контакты различных этносов, культур, различных цивилизаций (в смысле, вкладываемом в это понятие историками, этнографами и культурологами), важны и сами по себе — как необходимое условие выработки более или менее свободного от противоречий общецивилизационного тезауруса64, и в плане моделирования космических контактов. Этнокультурные контакты являются своеобразным приближением к контактам космическим, их моделью, упрощенной прежде всего в отношении расстояния между контактирующими системами, а также — что весьма вероятно — и в отношении сложности контактирующих систем, их различий по природе и по уровню развития65. Разумеется, описание этнокультурных контактов в терминах и с точки зрения космической контактологии будет принципиально неполным и, по-видимому, далеким от нужд истории и этнографии. Но степень адекватности такого описания реальным процессам станет показателем обоснованности контактологической теории, позволит проверить серьезность ее оснований и выводов на конкретном историческом материале. На современном этапе — этапе поиска ВЦ — теоретическая контактология, оторванная от этого (пусть упрощенного, неполного, но эмпирического) базиса, лишается всяких корней и «повисает в воздухе». Это, возможно, не было бы столь необходимо, имей мы сейчас «образцы» иных КЦ и, следовательно, образцы различий между ними, вариаций их качеств. Разумеется, соответствие «предельных» выводов из теоретической контактологии реальным процессам и результатам этнокультурных контактов не будет гарантировать ее работоспособности в отношении контактов КЦ, но отсутствие такого соответствия будет ясно указывать на неполноту и безосновательность данной теории.


    Содержание

    Главная | О сайте | Наши проекты | История | Старые хохмы | Прочее | info@voroh.com
    © 2011 Voroh.com All Rights Reserved