voroh.com
собрание разрозненных фактов
ok

infhist.voroh.com - Интернет проект Компьютерная история в лицах - это сайт, посвященный людям, внесшим весомый вклад в развитие вычислительной техники и информационных технологий.

далее...


comm.voroh.com - На сайте представлена классическая марксистская литература, публикации коммунистической направленности. В разделе "Фотоальбом" выложены плакаты и фотографии советских лет.

далее...


carroll.voroh.com - На сайте представлены наиболее известные произведения классика английской литературы Льюиса Кэрролла.

далее...

Нам предстоит разговор о будущем. Но рассуждать о будущих розах - не есть ли это занятие по меньшей мере неуместное для человека, затерянного в готовой вспыхнуть пожаром чаще современности? А исследовать шипы этих еще несуществующих роз, выискивать заботы праправнуков, когда мы не в силах управиться с изобилием сегодняшних, - не покажется ли все это попросту смешной схоластикой?

Станислав Лем, "Сумма технологии"



Реклама
  • В. В. Рубцов, А. Д. Урсул, Проблема внеземных цивилизаций


    Г л а в а V

    КОНТАКТ КАК ПОЗНАНИЕ




    § 1. Дихотомия «естественное—искусственное» и ее роль в проблеме внеземных цивилизаций


    Познавательный аспект контакта КЦ занимает в известном смысле выделенное положение в общей системе контактной деятельности. Любое взаимодействие материальных систем, как известно, сопровождается отражением: одностороннее воздействие КЦ А на КЦ В (принятое нами в качестве «простейшей клеточки» контакта цивилизаций) есть в то же время отражение космической цивилизацией В космической цивилизации А. При этом не имеет особого значения, понимаем ли мы отражение традиционно — как сторону взаимодействия — или же, вслед за С. Н. Смирновым1,— как сторону движения. Так или иначе, взаимодействие и отражение являются взаимосвязанными (согласно С. Н. Смирнову — диалектически едиными и противоположными) категориями. И если в общем случае мы исходим из представления о контакте КЦ как о некотором их взаимодействии, то в познавательном аспекте контакта (и особенно в наблюдении как наиболее «чистом» проявлении этого аспекта) собственно взаимодействие отходит на задний план, уступая ведущее место отражению. Взаимодействие не исчезает (даже для наблюдения необходим некоторый посредник в виде, например, световых лучей или же электромагнитного поля вообще), но принимает «подчиненный», второстепенный характер. Это верно и для случая, когда мы рассматриваем «клеточку» контакта как «элементарное воздействие», но — со стороны сопровождающего его отражения.

    Результат одностороннего воздействия может оставаться и незамеченным, не осознанным космической цивилизацией В (если он проявился только в «предметных» компонентах цивилизации). Будучи осознан, иными словами — будучи отражен общественным сознанием КЦ В, этот образ приобретает качественно другой — «психический» характер, что, впрочем, не предопределяет еще правильного понимания его источника. Процесс понимания и в данном случае будет сложным, противоречивым, многоступенчатым.

    Контакт как познание в общем случае представляет собой изучение некоторого субъективированного объекта Q и получение таким образом определенных сведений о социальной группе или индивиде Ао, которые оказали субъективирующее воздействие на этот объект. Для познающего субъекта Во объект Q важен прежде всего как «превращенная форма существования» субъекта Ао и в конечном счете — космической цивилизации А. Изучая объект Q, непосредственный субъект контакта Во познает тем самым эту КЦ, устанавливает, насколько ее реальные характеристики соответствуют характеристикам ее модели, в чем и насколько они разнятся. Как следствие, субъект Во сможет, с одной стороны, дополнить и развить имеющуюся у него обобщенную теоретическую модель КЦ, а с другой — создать конкретную модель данной космической цивилизации А (естественно, лишь в тех аспектах, которые отражены в субъективированном объекте Q либо связаны с отраженными аспектами известными из теории зависимостями). Определенную параллель этому познавательному процессу можно найти в археологическом исследовании, для которого необходимы две группы теоретических законов: законы функционирования и развития социокультурных систем и законы отражения культурно-исторического процесса в археологических материалах2.

    Предметом нашего рассмотрения в этой главе явится, однако, не «ставший» контакт в его познавательном аспекте, а прежде всего его становление, поиск объекта Q. В общих чертах поиск как вид деятельности, а также структура изучения реальных объектов поиска рассматривались нами в главе III, § 2. Здесь же мы, во-первых, обратим внимание на особенности изучения РОП в проблеме ВЦ, во-вторых, перейдем от поиска субъективированных объектов к поиску объектов искусственных. Различие существенно и не ограничивается терминологической стороной. Субъективированной является любая система, испытавшая какое-либо воздействие со стороны социального субъекта. Человек, проходя по дороге, толкнул ногой камень — этот камень стал субъективированным объектом, так как без такого воздействия его мировая линия3 была бы иной. Но, разумеется, от толчка камень не стал объектом искусственным. Искусственность — это «сильная» субъективированность, предполагающая значительное изменение объекта субъектом. Под понятие искусственности (даже на «интуитивном» уровне его понимания) не подпадает ни сам субъект, ни многие результаты его деятельности.

    По всей вероятности, развитая контактологическая теория (и в частности теория познавательного аспекта контакта) должна будет основываться именно на понятии субъективированности и на общих закономерностях познания подобных систем. Вместе с тем познание искусственных объектов и явлений представляет собой важный (а на современном этапе исследований — даже наиболее важный) частный случай познания субъективированных объектов и явлений. Весьма проблематична (хотя, разумеется, и не исключена) возможность обнаружения и изучения в ближайшие десятилетия активного внеземного субъекта в доступных для нашей цивилизации районах Земли и космоса. С другой стороны, поиски астроинженерных эффектов и «зондов Брейсуэлла» (как уже сложившиеся направления программы SETI) неотделимы от проблемы обнаружения искусственных явлений4. Важность этой проблемы тем более очевидна, что именно видимое отсутствие искусственного в космосе служит одним из оснований для формулировки астросоциологического парадокса. Концепция «космического чуда»5 предполагает, что проявления астроинженерной деятельности ВЦ, будучи заметны на космических расстояниях, уже в силу своей искусственной природы «очевидным образом» не объяснимы естественными причинами. Не касаясь пока вопроса, насколько справедливо представление об «очевидной искусственности» по своей сути, отметим, что эта концепция исходит из «интуитивного» понимания искусственности как «неестественности». Но тогда следует как минимум определить, что же такое «естественное». Все рассуждения ведутся так, как если бы мы заранее знали, и что такое «искусственное», и что такое «естественное», но при этом забывают даже условно определить эти понятия (на уровне «примем, что...»). Уже поэтому выводу об отсутствии в космосе признаков астроинженерии не может считаться сколько-нибудь обоснованным.

    «Внетеоретичность» понимания искусственного в исследованиях по проблеме ВЦ сказывается, таким образом, и на конкретных поисках проявлений космической деятельности ВЦ. Между тем в философии уже не первое столетие существует своя теория искусственного как «культурного», а в более широком плане — как «очеловеченного мира», т. е. части мира, измененной субъектом и включенной в систему его деятельности6.

    Мы не хотим сказать, что философское понимание искусственного можно без уточнений перенести в исследования по проблеме ВЦ. Прежде всего, «теоретическая сетка» этой проблемы все же не тождественна системе категорий философии. В астросоциологических и контактологических построениях нас неизбежно будут интересовать и те аспекты культурного, которые мало существенны для социально-философской концепции культуры. Кроме того, в марксистской философской литературе пока отсутствует достаточно законченная, цельная теория культуры, способная служить основанием для соответствующих построений в области проблемы ВЦ. Наконец, различие понятий «искусственное» и «культурное» не является, на наш взгляд, только терминологическим, но предполагает также некоторое изменение угла зрения при взгляде на одно и то же явление. Если в самом общем социально-философском понимании культуры объединяются технология и результат человеческой деятельности7, то в понятии искусственного подчеркивается именно момент завершенности, опредмеченности. Даже средства деятельности рассматриваются здесь как продукт другой деятельности, как (в конечном счете) измененная общественным разумным существом природная субстанция.

    Но учитывая эти обстоятельства, нельзя забывать глубокого сущностного единства культурного и искусственного, а также наличия в нашей философской литературе значительного теоретического задела для дальнейшего анализа этих понятий.

    Легко увидеть, что «искусственное» и «естественное» — по сути понятия взаимодополняющие. Говоря о явлении естественном, мы тем самым подразумеваем потенциальную возможность существования явления искусственного (будем называть их соответственно - Е- и И-явлениями). Е-явление находит в И-явлении «свое другое», и лишь как предполагающие друг друга противоположности могут существовать понятия о них. В силу этого деление Е—И можно считать дихотомическим делением8.

    В литературе по проблеме взаимоотношения искусственного и естественного9 наиболее развернутое определение этих понятий принадлежит А. С. Мамзину:

    «Естественное — природно детерминированное, то есть вызванное законами природы и развертывающееся в условиях, складывающихся стихийно (то есть без вмешательства сознательно направленной деятельности человека).

    Искусственное — природно детерминированное, то есть вызванное законами природы и развертывающееся в условиях, когда определенное сочетание законов, ограниченное действие одних и развернутое действие других определяются сознательно направленной деятельностью человека»10.

    Вряд ли, однако, можно непосредственно использовать данное определение в разработке проблемы ВЦ. Выше мы отмечали, что-«очеловеченный мир — это часть мира, измененная субъектом и включенная в систему его деятельности. Именно эти два момента— изменение и включенность — являются необходимыми и достаточными условиями, чтобы определить объект (явление, систему) как искусственный11. Отсутствие какого-либо из этих моментов - (изменение без включенности либо включенность без изменения) дает возможность говорить о неполной, частичной искусственности такого объекта. Если попытаться ограничиться лишь одним существенным (и в то же время — абстрактным) признаком искусственности, то это будет включенность (ибо очевидно, что изменение, преобразование объекта включает его в систему человеческой деятельности хотя бы на время этого преобразования). Можносказать, что сущностью искусственности является «смысл» И-объекта, т. е. его место в системе человеческой деятельности. С этой точки зрения максимально искусственным объектом выступает знак, текст, ибо он существует лишь постольку, поскольку функционирует12. Нетрудно также заметить параллель между искусственностью объекта и его идеальностью в понимании Э. В. Ильенкова: «Идеальность... есть не что иное, как представленная в вещи форма общественно-человеческой деятельности. Или, наоборот, форма человеческой деятельности, представленная как вещь, как предмет. «Идеальность» — это своеобразная печать, наложенная на вещество природы общественно-человеческой жизнедеятельностью, это форма функционирования физической вещи в процессе общественно-человеческой жизнедеятельности»13.

    На наш взгляд, термин «искусственность» здесь предпочтительнее термина «идеальность». Не с целью оспорить вывод Э. В. Ильенкова, но лишь в пояснение нашей точки зрения заметим, что мы разделяем традиционное понимание идеального как субъективного в его противопоставлении материальному, или объективному. «Распредмечивание» некоторого объекта, переход его в «функциональную» форму существования не превращает объект в гносеологический образ, а лишь включает его в социокультурную систему, переводит на социальный уровень движения материи, обогащает новыми — социальными — качествами. При этом включение объекта в систему человеческой деятельности происходит прежде всего теми его сторонами, которые имеют (или могут получить после некоторого преобразования) ценность для социума. Даже «чистый знак» (бумажные деньги, к примеру, или деньги-раковины, использовавшиеся на некоторых островах Океании) должен обладать и определенными предметными свойствами (прочностью, удобством в обращении), позволяющими ему функционировать надлежащим образом. У искусственного есть, разумеется, некоторый идеальный аспект, заключающийся в его субъективированности, известной зависимости от субъекта (наиболее четко этот аспект проявляется в тексте), но это еще не основание для отождествления искусственного и идеального.

    Вернемся, однако, к дихотомии «естественное—искусственное». Естественный объект существует и эволюционирует вне сферы человеческой деятельности, т. е. является «не искусственным». При этом субъект не подпадает под данную дихотомию (что опять-таки свидетельствует о псевдодихотомичности такого деления). С одной стороны, субъект-человечество естественен, ибо возникает в результате некоторой природной эволюции и существует вне системы деятельности какого-либо «внешнего» социума. С другой стороны, субъект-человек (как единственно реально действующее начало в обществе) искусственен, так как «его непосредственное индивидуальное бытие снято в его бытии чисто социальном, всецело сотканном из связей с другими человеческими индивидами, и одновременно — бытии историческом, вобравшем в себя результаты всего прошлого прогресса человеческой культуры»14. Поскольку же лишь в абстракции мы можем разделить человека и человечество, остается заключить, что в субъекте как таковом естественное и искусственное слиты; субъект находится как бы на пересечении их. Его искусственность есть его естественность (в отличие от «очеловеченных объектов», в которых искусственное представляет собой лишь «надстройку» над естественным).

    Если попытаться очертить картину мира с точки зрения дихотомии Е—И, то мы придем к следующей схеме:

    1) субъект (разного уровня — от космического социума в целом через отдельные КЦ вплоть до индивидов);

    2) естественный мир (продуктом развития которого является космический социум);

    3) культура («полностью» искусственный мир, созданный социумом на протяжении своей эволюции15);

    4) переходные формы «очеловеченного мира» от культуры к естественному миру (ноосфера в узком смысле).

    Следует заметить, что «искусственный объект» — термин не вполне корректный: это, строго говоря, не объект, а предмет — т.е. стороны объекта, вовлеченные в преобразовательную (изменение) и социальную (включенность) деятельность субъекта. То, что является предметом для одного субъекта (КЦ), может быть объектом (точнее, внепредметными сторонами объекта) для другой КЦ. Иначе говоря, объект, преобразованный в одной системе деятельности, может в принципе выглядеть (и быть) непреобразованным в другой системе.

    Естественный мир, рассматриваемый как предмет познания и деятельности человека, также несет на себе «налет» искусственности. Из бесконечного множества свойств объекта субъект посредством исторически сложившейся (и исторически ограниченной) системы деятельности выделяет конечное множество свойств, качеств, характеристик и «онтологизирует» его, отождествляя с объектом во всем богатстве последнего. Вместе с тем очевидно (по крайней мере, в рамках диалектико-материалистического взгляда на мир), что человеческая деятельность не просто свободно конструирует, «рисует» картину мира, используя материю как «холст»: основа этой картины — объективная, не зависящая ни от субъекта, ни от его деятельности мировая структура. Деятельность как человеческая деятельность лишь относительно свободна, ибо, с одной стороны, она направлена на удовлетворение потребностей человека (исторически: в первую очередь биологических, естественных потребностей, а с течением времени — также культурных, созданных деятельностью и постепенно выходящих на первый план), а с другой — она может быть успешной лишь в случае, если характер и средства деятельности соответствуют сущностной природе ее объекта.

    Чем глубже проникают изменения в иерархию сущностей объекта, тем более искусственным он становится в предметном плане. Объект не может стать «абсолютно искусственным» предметно (для этого субъект должен научиться «творить материю»), но не существует таких уровней сущности, которые были бы принципиально недоступны для человека. История развития человеческой культуры и есть в значительной мере история «окультуривания» материального мира как вширь, так и вглубь. Примером может служить эволюция человеческого жилища от пещеры («дома» лишь в силу определенной ее функции) через строения из готовых природных материалов, а затем—из материалов обработанных, до жилья из искусственных веществ (т. е. материи, преобразованной на молекулярном уровне).

    Предметно-искусственными объектами являются, вообще говоря, любые объекты, испытавшие преобразовательное воздействие субъекта и сохраняющие следы этого воздействия в данный момент. Но в более строгом смысле слова предметно-искусственны лишь те объекты, которые принципиально не могли возникнуть (как некоторая целостность) в результате «бессубъектного» развития материи. Субъект тем и отличается, что он реализует возможности природы, которые в его отсутствие остались бы нереализованными16. Он создает не просто «вторую», но новую природу. Эта новая природа, с одной стороны, опирается на старую (как в биологической, так и в добиологических формах существования последней), а с другой — противостоит ей и конкурирует с нею. По сути дела, с возникновением культуры возникает «мир в мире»17, в котором действуют пусть не новые физические, но существенно модифицированные биологические законы. В тенденции (и эта тенденция проявляется все заметнее по мере выхода человечества из «предыстории») естественный, биологический отбор заменяется отбором искусственным, социальным — как в пределах человеческого общества, так и по всей ноосфере. Это имеет наряду с положительными последствиями (социальная значимость индивида не обязательно соответствует его чисто биологической значимости, но именно первая в обществе нередко оказывается ведущей) последствия отрицательные (накопление генетических ошибок в процессе такого «биологически неверного» отбора) . Кроме того, и сама конкуренция культуры с природой, искусственного с естественным (неизбежная, как неизбежен момент отрицания во взаимоотношениях старого и нового) на отдельных этапах человеческой истории принимает форму острого противоречия. В условиях отчуждения человека от цельного результата его труда основная цель культуры как опредмеченной деятельности — обеспечение существования и развития социума — подменяется псевдоцелями, предполагающими удовлетворение сиюминутных потребностей без всякого учета побочных эффектов таких действий. Временное локальное улучшение, «комфортизация» быта достигается за счет глобального ухудшения условий человеческого существования. Культура из слуги человека становится его хозяином; она развивается якобы независимо (на самом деле ее развивают отчужденные, «частичные», «одномерные» люди) и в конечном счете оказывается на грани самоуничтожения.

    Возможность такого противоречия, без сомнения, социуму присуща, но нельзя сказать, что имманентно. Биосфера — система «интенсивно саморегулируемая»; она может погибнуть от внешних причин (вспышка близкой Сверхновой, например), но весьма сомнительна возможность ее гибели от причин внутренних. Земная социосфера (в современном своем состоянии) не обладает такими же возможностями саморегуляции. Мыслима, в принципе, ситуация, когда неограниченное потребление невоспроизводимых ресурсов планеты может привести к резкому падению валового продукта цивилизации — со всеми вытекающими отсюда последствиями18. Но здесь сказывается прежде всего сравнительно низкий уровень социального развития земной цивилизации, ее «доисторический» (в смысле, который вкладывал в это слово К. Маркс, говоря о «предыстории» и «действительной истории» общества) характер. Вполне вероятно, что на этапе становления биосферы ее регулирующий механизм был значительно менее эффективен, чем сегодня. Аналогичным образом возможности социальной регуляции, по-видимому, могут в полной мере раскрыться лишь на уровне «ставшего» социума и «цельного» человека — т. е. на уровне развитой коммунистической формации. Это, конечно, не значит, что в современных условиях остается только пассивно ожидать наступления острой фазы экологического кризиса. Известная самостоятельность общественного сознания по отношению к общественному бытию позволяет надеяться на возможность осуществления более или менее эффективной регуляции отношений общества и природы даже в условиях гетерогенности и относительной неразвитости социальной структуры общества. Задача эта отнюдь не проста (ибо общественное сознание не только относительно самостоятельно, но и — порой — весьма инертно; а кроме того, осознание проблемы не тождественно ее решению), однако необходимость ее решения вряд ли кто-либо подвергнет сомнению.

    Как один из путей преодоления экологического кризиса рассматривается иногда освоение космоса, а точнее, массовое переселение людей в космос, преобразование необитаемых планет и создание обитаемых искусственных конструкций (атрополисов) в открытом космическом пространстве19. Но эта схема (вполне укладывающаяся в концепцию поисков областей с низким уровдем энтропии) остается все в том же замкнутом кругу «безграничного потребления»: человек создает новые места своего обитания лишь для того, чтобы в конечном итоге разрушить их. Расчет на безграничность Вселенной не должен вводить в заблуждение — ресурсы Земли тоже совсем недавно казались безграничными; в космосе же главное значение приобретает пространственная плотность цивилизаций. Если она не равна нулю, не бесконечны и ресурсы каждой КЦ.

    Кроме того, полностью автономное космическое поселение — это уже не просто большая орбитальная станция, а скорее «маленькая планета». Претендуя же на создание искусственной планеты со своей квазиискусственной («пересаженной» с Земли) биосферой, мы должны сначала досконально понять сущность, структуру и особенности естественных планет — как определенной ступени организации материи, не просто как скопления вещества, почему-то оказавшегося подходящим местом для возникновения и существования жизни. Безусловно, критерием глубины этого понимания и будет в конечном счете создание искусственной планеты — искусственной биогеосистемы, но вряд ли это вопрос ближайших десятилетий. Создание же замкнутой биологической системы жизнеобеспечения астрополиса как упрощенной модели биогеосферы чревато, по-видимому, опасностью ее постепенной деградации и неустойчивости по отношению к различным внутренним и внешним неблагоприятным воздействиям20.

    Что касается другого возможного пути предотвращения экологической катастрофы — перехода на замкнутые циклы производства (технически вполне реального, хотя и дорогостоящего в сиюминутном выражении), то, будучи, по-видимому, необходимым и неизбежным в сложившейся на Земле ситуации, этот метод имеет и ограничения. Как отмечает Е. Т. Фаддеев, «создание малоотходного производства... не устраняет, а только отдаляет угрозу глобального экологического кризиса, представляя собой, скорее, тактическое, чем стратегическое средство. Но использование его открывает возможность добиться стратегического выигрыша. Экологизация выступает сейчас единственным способом, позволяющим... обеспечить «передышку», необходимую для основательной разработки и последующей реализации подлинно генерального направления глобально-экологической стратегии»21.

    В самом деле, «стратегия выживания» открывает перед человеком в длительной исторической перспективе лишь два возможных направления развития: 1) преимущественно экстенсивный, когда человек, сохраняя свойственный ему до настоящего времени тип отношения к природе, будет создавать новые миры, новые планеты со своими биогеосферами «взамен» старых; 2) преимущественно интенсивный, когда в процессах социального развития главное внимание уделяется качественным факторам, когда человек относится к миру не как к строительному материалу для своих прихотей или даже жизненных потребностей, а как к недостроенному зданию. Второе направление предполагает переход от «локальной» разумности экстенсивной человеческой деятельности к разумности глобальной, «космической», к интенсификационным процессам развития22. Человек разумный (т. е. «ставший», «цельный», «вполне социальный» человек) уже не будет разрушать «стены» и «фундамент», чтобы затем «начинать сначала», а продолжит организацию Вселенной. В этом и заключается основное содержание «умной деятельности» (как деятельности с положительным конечным организационным эффектом), о которой мы говорили в § 2 главы II.

    «Достраивание» мира, на наш взгляд, — в конечном счете единственная оптимальная стратегия развития любой КЦ на достаточно длительные сроки. Принцип «умной деятельности» равно далек как от неоруссоистского тезиса «назад, к природе», так и от «активного всепотребительства». В «игровом» представлении взаимоотношений Человека и Природы23 (где последняя наделяется желаниями, волей, даже коварством — чтобы человек мог выработать оптимальную стратегию поведения, против «чисто объектной» природы тем более эффективную) речь идет не об антагонистической, а скорее о кооперативной «игре», ибо человек есть часть природы и проигрыш последней — в конечном счете и его проигрыш.

    Разумеется, все это не значит, что КЦ на том или ином этапе своей истории не может «выбрать» и какую-либо иную стратегию развития — в частности, стратегию экстенсивного освоения космоса, создания и эксплуатации новых планет либо внешне противоположную ей стратегию «замыкания» и оптимизации своей внутренней структуры и «систем связи» с природой24 (по существу — локального повышения организованности). Речь идет лишь о том, что «допустимость» таких стратегии на некоторых этапах развития КЦ — и даже их возможная «локальная оптимальность» — не тождественны их перспективности. Определенная исторически-конкретная ситуация может, видимо, найти выход (или продолжение) на пути и неоптимального — в «глобальном» аспекте — направления развития, но КЦ не в состоянии строить свою историю исключительно на паллиативах. Неверный в общем, в тенденции путь неизбежно должен привести к кризисам различного уровня и масштаба. Более того, такой путь потому и неверен, что приводит к кризисам (не существует абстрактного эталона верного пути; тот же принцип «умной деятельности» — являющийся, кстати говоря, отнюдь не чисто теоретическим положением, но скорее определенным выводом из опыта развития земной цивилизации — неизбежно должен существенно модифицироваться в зависимости от конкретных условий). Уже поэтому несколько наивны рассуждения об «альтруизме» высокоразвитых КЦ: в данном случае «альтруизм» —это просто способ выжить.

    Исходя из сказанного, мы можем заключить, что одной из вероятных форм «астроинженерной активности» гипотетических ВЦ должна быть именно «умная», рациональная деятельность — т. е. деятельность, направленная на сохранение и увеличение достигнутого уровня организации материи в Метагалактике. С этой точки зрения весьма перспективны в плане поиска астроинженерных конструкций районы, в которых фиксируется локальное понижение уровня энтропии: формируются звезды и планетные системы, усложняются органические молекулы, возникает жизнь. Однако искать следует не столько «громоздкие», сколько «сложные» и «сверхсложные» конструкции.

    Выше мы подчеркивали, что сущностью искусственных объектов является их «смысл», т. е. место в социокультурной системе (СКС). Включение объекта в СКС эквивалентно возникновению системы связей между объектом и СКС; функционирование же И-объекта есть его движение в соответствии с законами целого. Включенность и функционирование представляют собой две стороны бытия И-объекта как элемента СКС. Цель обработки, которой обычно подвергается естественный объект, превращаемый в искусственный, — «приспособление» его к выполнению определенной функции. Предметность объекта играет здесь две взаимосвязанные и противоположные роли: с одной стороны, она обеспечивает возможность его взаимодействия с материальной составляющей культуры СКС, а также с субъектом; с другой — ограничивает функциональные возможности И-объекта. «Суверенность» искусственного объекта как «вещи» в известном смысле противостоит его функциональной сущности как «месту» в СКС, хотя никакие функции элементов СКС и не могут осуществляться «чисто идеальным» образом, они всегда предполагают некоторое материальное движение.

    Именно в этом плане И-объект имеет сходство со знаком, для которого также характерны единство и противоположность «вещественной» формы и «функционального» содержания. Вместе с тем вряд ли резонно рассматривать культуру в целом как преимущественно функциональное (или, тем более, знаковое25) явление. Дело в том, что культура в ее современном — сравнительно развитом — состоянии возникла не столько на основе свободной природной субстанции, сколько на основе субстанции уже переработанной и включенной в систему человеческой деятельности. Нуждаясь в притоке вещества и энергии «со стороны», культура тем не менее в целом остается «самопорождающей» системой; «восстановить» полностью разрушенную материальную культуру, пользуясь сохранившимися знаниями26, было бы невозможно — можно восстановить лишь предпосылки культуры и дать ей новый толчок к развитию.

    В историческом плане мы можем выделить шесть этапов существования искусственного объекта:

    1) включение объекта (обычно — как предмета труда или даже как «источника субстанции», подлежащего глубинной переработке) в СКС;

    2) преобразование объекта (с целью приспособления к будущей функции);

    3) функционирование объекта (в качестве элемента социокультурной — деятельностной — системы);

    4) исключение объекта из СКС;

    5) остаточное функционирование объекта (которое лишь условно может быть названо «функционированием», так как происходит уже после разрыва связей И-объекта с СКС; оно тем более вероятно, чем в большей мере «суверенность», предметность данного И-объекта превалирует над его функциональностью);

    6) разрушение объекта.

    Очевидно, что взаимное расположение этих этапов может до некоторой степени варьироваться — например, начало этапа 6 может приходиться уже на этап 3. Допустимо также (хотя для развитой культуры весьма маловероятно) отсутствие этапа 2. Такие «чисто функциональные» И-объекты, будучи «выключены» из СКС, сразу теряют свою искусственность; предметно же искусственные объекты должны быть «переработаны» природой, чтобы потерять «налет искусственности». Культура так или иначе оставляет за собой «культурный слой» — искусственные явления, которые прекратили функционировать, разрушились и достигли таким образом квазиестественного состояния. Субстанция, материя, переработанная субъектом, «вернулась» в объектный мир, выпав из связей СКС. Она вновь становится частью естественного мира и впоследствии может опять «поступить в переработку», стать основой новых искусственных явлений. Другие части «культурного слоя» могут со временем претерпеть радикальные (т. е. на уровне сущности, более глубоком, чем уровни, затронутые в искусственном преобразовании) изменения и вновь обрести состояние подлинно естественного явления.




    § 2. Особенности познавательных процессов, направленных на обнаружение искусственных явлений

    Процесс познания искусственного явления сохраняет в себе общие черты любого познания (отражения действительности социальным субъектом) и приобретает специфические черты, соответствующие особенностям познаваемого явления. Как известно, верный метод познания — это метод, соответствующий природе объекта познания. В самом общем плане познание искусственного объекта есть познание его «смысла» — актуального (если объект в данный момент «включен» в СКС) либо потенциального (если он по какой-либо причине «выключен» из этой системы). Познавая искусственное явление, мы познаем его не столько как «самостоятельную сущность», сколько как «место» в СКС. При этом мы, с одной стороны, познаем данную СКС или некоторую ее сторону, а с другой — нуждаемся и в определенных предварительных данных о ней, хотя бы чисто теоретических.

    Последнее необходимо и в случае, когда мы имеем дело с такими предметно-искусственными объектами, которые принципиально не могли возникнуть как результат «бессубъектного» развития материи. Хотя в этом аспекте концепция «космического чуда» и имеет некоторые основания, мы, однако, не можем знать заранее, какие именно потенции материи не реализуемы в естественном развитии. В лучшем случае нам известно, какие из них не реализованы в пределах части мира, охваченной человеческой практикой и познанием. Вместе с тем мы знаем о тех возможностях, которые уже реализованы природой через посредство такого субъекта, как земная цивилизация. Выделение сущностных инвариантов в земной культуре (не говоря уже о возможных случаях конвергенции различных космических культур не только по содержанию, но и по форме) должно в перспективе позволить достаточно уверенно опознавать по крайней мере некоторый (хотя, по-видимому, и узкий) класс искусственных объектов с точки зрения их «очевидной» (предметной) «неестественности».

    Перед началом поиска субъект Во должен обладать научной картиной мира, одним из теоретически возможных элементов которой являются КЦ и искусственные объекты, некоторой астросоциологической теорией (или хотя бы набором соответствующих понятий), включенной в определенный интертеоретический фон27, а также моделью непосредственного гипотетического объекта поиска Q. Таким образом, «теоретический каркас» определяет характер и особенности эмпирического базиса исследования, «преформирует» явления действительности, которые могут стать предметом изучения. Однако и изучаемые явления, более «богатые» (в силу своей конкретности), чем теоретические схемы, могут «подсказывать» исследователю направления «оперативного» изменения тех или иных компонентов этого каркаса.

    Подобные изменения могут быть и весьма значительны — вплоть до выработки новой модели НГОП Q и перехода от дедуктивно направленного к квазииндуктивно направленному поиску. В целом, однако, второй вариант поиска занимает подчиненное положение по отношению к первому варианту и в определенном смысле сводится к нему (хотя и не полностью). «Подсказка» со стороны реального явления может способствовать созданию новой модели; но дальнейший ход исследований по существу совпадает с ходом дедуктивного поиска.

    Субъект Во может искать гипотетический объект Q как среди реальных объектов, так и среди эмпирических фактов, полученных той или иной наукой и входящих в научную картину мира28. Очевидно, что даже из соображений последовательности и минимизации затрат разумно начать именно с «картинного» поиска, лишь при необходимости переходя к поиску «объектному»29.

    Явление, обнаруженное вне рамок астросоциологического поиска, может вызвать интерес со стороны исследователя проблемы ВЦ на разных этапах его изучения — от сбора эмпирических данных и до формирования факта науки. Для перехода к «искусственному» представлению изучаемого явления наиболее оптимальным вариантом было бы наличие «странного» эмпирического факта Q*r , не имеющего «хорошего» теоретического объяснения («какое-то» объяснение обычно есть) и «хорошо» соответствующего нашей И-модели (дедуктивной либо квазииндуктивной). Не исключено, однако, что при этом окажется необходимым переформулировать данный эмпирический факт, перевести его в иной понятийно-языковой каркас. Подобная процедура позволит начать астросоциологическое исследование даже в том случае, когда имеющееся естественное объяснение такого факта считается «достаточно хорошим» и объект поначалу не кажется «странным». Его скрытая «странность» может не проявляться в пределах инструментальной и понятийной сети «первоначальной» области исследований либо проявляться, но не играть особой роли30. Для того, чтобы выделить «странность», необходимо в этом случае иначе «сконструировать» сам эмпирический факт (на основе тех же данных, но интерпретированных в иной теоретической онтологии; при этом, разумеется, возможно и некоторое «дополнительное» изучение самого объекта).

    Интересный и заслуживающий отдельного рассмотрения случай — обнаружение «странного» явления (или даже просто явления, соответствующего теоретической модели непосредственного гипотетического объекта поиска) вне рамок науки, в «ненаучной», «обыденной» деятельности. Определенной аналогией с этим вариантом (или его моделью) может служить история начального периода становления метеоритики31. Французская Академия наук долгое время отказывалась признать реальность метеоритов по причине «вненаучного» характера знаний о них. Легко свести причины такого отношения к психологии, к консерватизму академиков, но и у консерватизма должны быть свои основания. «Обыденная» картина мира (ОКМ) в значительно большей мере, чем научная, «эмпирична» и «личностна». Социокультурно заданная ОКМ «нагружается» живым опытом, практикой индивида или группы непосредственно. Влияние же эмпирии на НКМ опосредовано «безличностными конструкциями» научных теорий. Это способствует, с одной стороны, объективности научной картины мира, ее сущностной глубине, с другой же — тому, что в условиях «нормальной науки» именно НКМ «детерминирует» подлежащие объяснению факты, а не наоборот. Явления, не имеющие теоретических коррелятов в научной картине мира, рассматриваются как суеверия и изгоняются из области научного исследования тем тщательнее, чем упорнее обыденное мышление настаивает на их реальности.

    Иными словами, преимущественно «эмпиричная» и «личностная» ОКМ в значительной мере противоположна преимущественно «теоретичной» и «безличностной» НКМ, что и обусловливает возможность конфликта между ними. Разумеется, это не значит, что «обыденный» факт не может быть преобразован в факт науки (история метеоритики — доказательство того). Только после такого преобразования возможно научное изучение подобного явления.

    Наложение квазиэмпирической модели непосредственного гипотетического объекта поиска на картину мира, которой руководствуется субъект Во, даст ему группу эмпирических фактов, представляющих реальные объекты поиска, в той или иной мере «похожие» на НГОП. Степень этого сходства может быть различна; если она достаточно велика, исходная теоретическая И-модель может рассматриваться как И-объяснение и дальнейшая его судьба будет решаться в конкуренции с альтернативными объяснениями. В случае же «неполного» сходства субъект Во должен провести дополнительное изучение соответствующего РОП, а возможно — и модифицировать исходную модель (на квазиэмпирическом либо даже на теоретическом уровне). Если, тем не менее, «хорошего» соответствия между моделью и объектом добиться не удастся, его можно будет исключить из рассмотрения.

    Однако непосредственное сравнение известных эмпирических фактов с полной моделью искусственного объекта — это скорее идеальный вариант, возможный (в силу «обширности» научной картины мира и сложности самого процесса сравнения) лишь при наличии у непосредственного субъекта поиска значительных ресурсов (временных, финансовых и пр.). Для упрощения и облегчения работы разумно ввести этап предварительного отбора «перспективных» эмпирических фактов, исходя из некоторых критериев искусственности, ориентированных на определенные свойства самого объекта (в известном отвлечении от его И-модели) и позволяющих выделить из эмпирического слоя научной картины мира группу фактов, заслуживающих дальнейшего изучения с точки зрения «полной» теоретической модели (или моделей).

    Заметим, что для более или менее уверенного выделения, опознания таких объектов необходимы не только критерии искусственности, но и некоторые критерии естественности. На практике это обстоятельство осознается редко — в естественных науках вопрос о возможной «неестественности» явления даже не ставится; напротив, в такой науке, как археология, наличие в изучаемом объекте «культурного содержания» обычно полагается как данное32.

    Под опознанием объекта понимается («оперативное») отнесение его к определенному классу33 (в данном случае — классу «возможно искусственных» объектов). Здесь налицо некоторое противоречие. Объекты относятся к одному классу, если совпадает их сущность (некоторого порядка). Но «на взгляд» сущность «не видна», проявления же ее могут в конкретных условиях значительно варьироваться. Отсюда — принципиальная неточность, «стохастичность» опознания (мы можем точно опознать данный объект, но нет гарантии, что мы опознаем любой объект данного класса).

    Если в онтологическом аспекте мы можем (хотя и условно) рассматривать отношение «естественное—искусственное» как дихотомическое, то в гносеологическом плане это уже принципиально невозможно. Применение некоторого комплекса критериев (как искусственности, так и естественности) к отдельному явлению может иметь результаты: 1) И, не-Е; 2) не-И, Е 3) И, Е; 4) не-И, не-Е.

    Первые два варианта представляют собой точный (или, во всяком случае, определенный ответ на поставленный вопрос — опознание явления в первом случае как «вероятно искусственного», во втором — как «вероятно естественного». Последние два варианта — ответы неопределенные, демонстрирующие необходимость совершенствования комплекса критериев и более глубокого изучения данного явления (либо необходимость применения к нему иной системы критериев).

    Предварительное опознание И-объекта есть процесс, в значительной мере аналогичный процессу «первичного понимания» текста34. По сути дела, мы должны, еще не «дешифровав» искусственный объект, не выявив его конкретного смысла, определить, что «какой-то» смысл в этом объекте присутствует. Задача несколько облегчается «предварительным» характером опознания — на этом этапе исследования мы стараемся выделить лишь перспективные для дальнейшего изучения явления, т. е. заранее допускаем некоторую, возможно — значительную, вероятность ошибки. Трудность заключается в том, чтобы обеспечить сочетание двух противоположных свойств таких критериев: они должны быть и достаточно определенны (чтобы «на выходе» мы получали множество явлений, существенно редуцированное по сравнению с тем, которое было «на входе»), и одновременно «широкоохватны» (чтобы по возможности все «подозрительные на искусственность» явления ими «перехватывались»). Сомнительна возможность универсальных критериев искусственности, пригодных для выделения всех классов И-объектов. Являясь результатом некоторого этапа познания искусственных явлений и истоком следующего этапа, критерии искусственности всегда ограниченны и преходящи: понимание искусственности как «смысла» слишком абстрактно для задач опознания; конкретизируя же это понимание (т. е. ограничивая «смысл» некоторым смыслом), мы одновременно ограничиваем класс выделяемых искусственных явлений.

    Если речь идет о поиске именно внеземного искусственного явления, то наряду с критериями искусственности и естественности мы должны располагать также критерием его «чуждости», «экзогенности», позволяющим выделить это явление как внеземное на фоне близких (либо даже аналогичных) земных искусственных явлений. Разумеется, такой критерий может присутствовать и неявно — если, к примеру, изучаемое явление находится вне ареала существования земной цивилизации — но от этого он не становится менее важным. Для поисков же инопланетных зондов или следов палеовизита критерий «чуждости» приобретает принципиальное значение.

    Попытка применения предварительных критериев к эмпирическим фактам, входящим в научную картину мира, может оказаться и безуспешной — искусственные объекты предполагаемого типа либо отсутствуют в ней, либо по тем или иным причинам «невыделяемы». В этом случае мы должны перейти от «картинного» поиска к поиску «объективному»35 — выбрать доступный для наших средств обнаружения район, в пределах которого мы можем рассчитывать найти НГОП, и изучить находящиеся там реальные объекты поиска. Если в результате использования в «объектном» поиске предварительных критериев искусственности, естественности и «чуждости» мы получим хотя бы одно «возможно искусственное и чужое» явление Qr, его можно будет начать изучать с точки зрения полной И-модели. Посредством наблюдений и экспериментов мы будем стремиться получить данные о характеристиках явления Qr, обработать их и сформировать на их основе эмпирический факт Q*r . Получение такого факта позволит либо отвергнуть первоначальную модель (и — не исключено — «подскажет» другую), либо подтвердить ее обоснованность и конкретизировать применительно к изучаемому явлению.

    В реальных поисках ВЦ, которые проводились и проводятся, наиболее распространенным предварительным критерием искусственности (как неявным, «интуитивным», так и сформулированным в виде принципа поиска) была «странность» объекта, т. е. неудовлетворительность его «естественного» объяснения, а окончательное решение об искусственной природе явления должно было приниматься на основе его «сходства с ожидаемым». Хотя подобный подход и соответствует в общих чертах тем принципам поиска, о которых мы говорили выше, аналогия здесь скорее внешняя: «ожидаемое» не выводилось на теоретическом уровне анализа, а предлагалось как ad hoc модель. Кроме того, акцент делался на «странности». Так, П. В. Маковецкий, Н. Т. Петрович и В. С. Троицкий предположили, что строгая монохроматичность космического радиоисточника была бы указанием на его искусственную природу36 (поскольку естественных монохроматичных источников в космосе мы не знаем). Однако, как известно, отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия — в той же работе данный тезис используется для опровержения мнения И. С. Шкловского о единственности земной цивилизации. Но и Б. Н. Пановкин, заметивший это противоречие37, также был не вполне прав. Если искусственная природа некоторого объекта доказывается на основе его «странности» — это заведомо неверно; но если речь идет лишь об одном из предварительных критериев возможной искусственности объекта (что и подразумевается в статье П. В. Маковецкого, Н. Т. Петровича и В. С. Троицкого), вряд ли разумно заранее от него отказываться. Так, В. Л. Страйжис обратил внимание на ряд пекулярных космических объектов (таких как голубые страглеры, углеродные и бариевые карлики и субкарлики, звезды с обилием изотопа 13С и др.), для которых пока нет «хорошего» «естественного» объяснения38. Утверждать, что они являются искусственными, было бы явно преждевременно, но изучение их с такой точки зрения вполне оправдано.

    В этом плане более строгие критерии (например, наличие определенного смысла в сообщении39) уже выходят за рамки собственно критериев. Вместе с тем, «простой» смысл (некоторая «явная» математическая закономерность, содержащаяся в самом сигнале40) может служить средством привлечения внимания к «сложному» смыслу сообщения.

    Оригинальный способ привлечения внимания других цивилизаций — имитацию явлений, представляющихся наблюдателю нарушением законов природы, — предложил В. М. Цуриков41. Им был по существу предсказан источник типа SS 433, в котором одновременно наблюдается и красное, и фиолетовое смещение. Показательно, однако, что на изучение SS 433 это предсказание никак не повлияло: астрофизики, обнаружив объект, выдвинули целую серию «естественных» моделей, в той или иной мере объясняющих его особенности, и вполне обоснованно полагают, что решить проблему удастся без обращения к моделям «искусственным».

    Значит ли это, что «искусственное» объяснение в принципе ущербно? На наш взгляд, причина его второстепенного положения в данном случае (как, впрочем, и в других) иная, она заключается в противоречивости самих методологических оснований ведущихся поисков ВЦ. И. С. Шкловский, выступая на Бюраканской конференции по проблеме CETI (1971 г.), выдвинул «принцип презумпции естественности», согласно которому предположение об искусственной природе объекта или явления может рассматриваться лишь после того, как исчерпаны все «естественные» возможности42. Кажущийся на первый взгляд достаточно очевидным, этот принцип на самом деле неконструктивен. В рамках естественнонаучного исследования (того же объекта SS 433, к примеру) мы просто не нуждаемся в подходе «со стороны искусственности», и любое исчерпание возможностей объяснения некоторого явления может вести лишь к выработке иных, новых — но всегда естественнонаучных! — теоретических построений. Напротив, в астросоциологическом исследовании мы заранее должны допускать возможную искусственность изучаемого объекта — что ведет к известному «равноправию» «искусственного» и «естественного» объяснений43. Такое равноправие находит выражение, в частности, в предложенном нами «принципе возможной искусственности»44, согласно которому любое достаточно сложное явление может оказаться искусственным. Вообще говоря, необязательна «странность» явления, чтобы начать его изучение в этом аспекте, — важнее его «пригодность» для выполнения определенной функции. Разумеется, это лишь некоторая эвристика, отнюдь не тождественная утверждению о том, что «все» искусственно. Именно в рамках подобного подхода (хотя, возможно, и не осознанного как принцип) Г. М. Бескин предложил искать проявления коммуникативной деятельности ВЦ в динамике рекуррентной солнечной активности и динамике некоторых биохимических процессов45.

    Научное объяснение, как отмечалось, сводится в конечном счете к раскрытию сущности изучаемого явления, познанию его законов; объясненный эмпирический факт есть факт науки.

    В той мере, в какой найденный объект Qr «похож» на исходную теоретическую модель Q, мы уже заранее располагаем его теоретическим объяснением. Для проблем существования это обстоятельство вполне закономерно. Однако необходимые модификации исходной модели могут затрагивать не только квазиэмпирический, но и теоретический уровень. Эмпирический факт Q*r, возникающий в процессе взаимодействия «прямой» дедуктивной и «встречной» квазииндуктивной моделей объекта Q46r, в общем случае преобразуется в факт науки Q**r не путем простого указания на модель Q (которая может соответствовать ему лишь в самых общих чертах), но скорее путем создания новой теоретической модели.

    Поскольку искусственный объект представляет собой единство включенности и измененности, или, иначе, единство функции и конструкции47, полное объяснение «с точки зрения искусственности (И-объяснение) должно включать в себя социокультурный аспект (раскрывающий функцию И-объекта, его место в социокультурной системе), технический аспект (конструкция в статике и динамике), а также аспект естественнонаучный (поскольку любая конструкция в конечном счете базируется на некотором сочетании природных законов и конкретных условий, в которых они проявляются). Центральное место в И-объяснении занимают первые два аспекта. Естественная компонента не только не исчерпывает сущность искусственного объекта, но даже, строго говоря, не имеет к ней прямого отношения. Однако форма организации естественных процессов в И-объекте может быть настолько своеобразна, что она сама по себе «намекает» на его искусственную природу — т. е. на то, что у этого объекта или явления есть некоторый смысл (пусть мы пока даже не догадываемся, какой именно).

    Очевидно, что естественнонаучное объяснение, в отличие от объяснения «искусственного», не может содержать в себе ни социокультурной («деятельностной»), ни технической компонент. Проблема выбора между этими двумя видами объяснения значительно сложнее представлений о презумпции одного из них. Презумпция допустима лишь в случае, если сущность изучаемой предметной области известна до начала исследований. Психолог не станет прибегать к физическим теориям для объяснения природы внутреннего мира человека, и физик постарается избежать «деятельностного» влияния на результат эксперимента, Но если мы априори допускаем возможность и социокультурной, и «естественной» интерпретаций данных научного исследования, презумпция уступает место совместной эволюции и конкуренции исследовательских программ, заданных исходными — альтернативными, но равноправными — гипотезами о природе данного объекта. И- и Е-программы должны развиваться, взаимодействуя и обогащая друг друга, выявляя в объекте его различные стороны и свойства и добиваясь, с одной стороны, максимально полного отображения объекта (явления) в его описании, а с другой — наилучшего соответствия между описанием и теоретическим объяснением явления. В ходе этого процесса и будет происходить вытеснение одного из первоначально равноправных объяснений, выработка адекватной точки зрения на природу изучаемого объекта или явления.

    Вообще говоря, необходимость альтернативных подходов осознана в методологии науки достаточно давно48, но в проблеме ВЦ мы сталкиваемся с известной несравнимостью конкурирующих («искусственных» и «естественных») описаний, объяснений и программ. По существу, программы разворачиваются в различных картинах мира — естественнонаучной, исключающей субъекта и его деятельность, и социокультурной, общественно-научной, для которой субъект и его деятельность центральны. Если сложен вопрос о сравнимости и выборе «однопорядковых» теорий»49, то вдвойне сложен выбор между теориями «разнопорядковыми», отражающими законы различных уровней движения материи.

    Чтобы понять особенности «межкартинной» конкуренции теорий (и соответствующих программ), мы должны вкратце рассмотреть процесс «внутрикартинной» конкуренции. Каковы те «свойства» теорий, по которым происходит их сравнение и выбор «лучшей»? Теория должна: 1) объяснять факты, для объяснения которых она создана; 2) предсказывать новые факты; 3) быть логически непротиворечивой.

    Кроме того, желательно, чтобы теория удовлетворяла ряду методологических регулятивов — таких как принцип соответствия, принцип инвариантности (в физико-математическом естествознании), принцип наблюдаемости, принцип простоты, принцип системности50 и т. п. Наконец (это «наконец» отнюдь не означает «в последнюю очередь», в каком-то смысле данный момент первичен и наименее лабилен) теория может «лучше» или «хуже» соответствовать текущим «идеалам познания», «культурному климату эпохи»51 — это важный неформализуемый аспект процесса выбора.

    Сравнение теорий осуществляется прежде всего по основным свойствам, а в качестве «критериев с совещательным голосом» могут использоваться и перечисленные методологические регулятивы.

    Разумеется, прежде всего теория должна «лучше» отвечать фактам. Если это «лучше» имеет количественное выражение (теория T1 объясняет эмпирические факты F1 ,F2, F3, а теория Т2—только F1 и F2), данное обстоятельство говорит о явной ущербности одной из теорий и заставляет если не отказаться от нее, то пытаться модифицировать ее так, чтобы она охватила и F3.

    При «эмпирической эквивалентности» теорий Т1 и Т2 неизбежно обращение к полному комплексу характеристик (и «основных», и «вспомогательных») конкурирующих теорий, но на первое место обычно выступает сравнение их предсказательных возможностей. Подход И. Лакатоса, не раскрывающий всей системы влияющих на процесс выбора теории факторов (в частности и в особенности — социальных и социально-психологических), тем не менее, на наш взгляд, выделяет центральную составляющую этой системы: предсказывающая факты теория получает преимущество в конкуренции с теорией, ретроспективно объясняющей их. Вместе с тем на определенных этапах развития науки эта составляющая может отходить на задний план в сравнении с «научно-ценностными» характеристиками теорий (анализ таких этапов — важная задача методологии науки).

    В процессе конкуренции «разноплановых», «разнокартинных» теорий сравнение их объяснительных возможностей заметно затруднено. Даже если теории Tt и Т2 объясняют весь набор фактов F1, F2, F3, то с точки зрения сообщества, разделяющего Т1, объяснение Т2 может вообще не быть объяснением (и vice versa,. хотя и не обязательно). Сама ориентация на «чисто объектный мир», лежащая в основе естествознания, оставляет для «искусственного» объяснения (если вообще оставляет) лишь возможность, «запасного» варианта, допустимого «по исчерпании» (реально — недостижимом) всех естественных возможностей. В этом плане «презумпция естественности» — принцип, целиком принадлежащий сфере физикалистской интерпретации проблемы ВЦ; ни к естественнонаучному, ни к астросоциологическому исследованию - он одинаково не имеет отношения (хотя и по разным причинам).

    Свои особенности в условиях «межкартинной» конкуренции появляются и у «дополнительных» методологических регулятивов. Прежде всего теряют силу те из них, которые носят «внутрикартинный» характер (в частности, трудно говорить о принципе инвариантности или принципе соответствия — если, конечно, не сводить последний к необходимости учета и соответствующей переработки уже установленных научных фактов). Что касается принципа простоты и связанной с ним «экономии мышления», то они и в «обычной», «внутрикартинной» конкуренции теорий сохраняют свою ценность лишь до тех пор, пока понимаются материалистически: «мышление человека тогда „экономно", когда оно правильно отражает объективную истину, и критерием этой правильности служит практика, эксперимент, индустрия»52. Это, однако, не значит, что «простая» мысль отражает действительность вернее, чем «сложная», — хотя бы потому, что относительны сами критерии сложности и простоты53. Иногда пытаются этот критерий сформулировать в виде «бритвы Оккама»: «сущностей не следует умножать сверх необходимого», но и здесь встает вопрос — а что такое «необходимое»? Система мира Птолемея нагромождает эпициклы на деференты, не вводя при этом «новых сущностей», и позволяет точнее рассчитывать положение планет, чем первоначальный вариант гелиоцентрической системы Коперника. Значит ли это, что вводить последнюю «не было необходимости»? Или что система Птолемея «проще и вернее» отражает действительность?

    Конечно, «бритва Оккама», если и именуется «краеугольным камнем науки», то преимущественно в литературе околонаучной. Рациональный же вариант принципа простоты (как одного из регулятивов «с совещательным голосом») сводится в конечном счете к «гносеологической простоте» теории — минимизации системы ее постулатов сравнительно с системой постулатов теории-конкурента (разумеется, только для «однокартинных» теорий; сравнивать по количеству постулатов теории качественно различные — например, физическую и социальную — предельно бессмысленно), а также к минимизации ad hoc модификаций теории, необходимых для объяснения новых эмпирических фактов54. Последнее обстоятельство сохраняет значение и при «межкартинной» конкуренции.

    Меняется также роль принципа наблюдаемости. Уже в физических теориях этот принцип имеет весьма относительный характер (и является скорее принципом минимизации ненаблюдаемостей); тем более относителен он в исследованиях социокультурных феноменов. Наблюдаемое — явление — нередко противоречит ненаблюдаемому -— сущности, и чем сложнее изучаемый объект, тем подобная ситуация «типичнее». Объяснение всегда представляет собой скачок от непосредственно наблюдаемого к непосредственно ненаблюдаемому.

    Возможен ли определенный выбор теории в результате конкуренции программ? Безусловно, да, хотя на практике это может быть достаточно длительный процесс. Если преимущество одной из теорий накапливается, а другая обрастает модификациями ad hoc, то последняя постепенно оттесняется в «резерв» науки, а нередко — и в историко-научный архив. Это и будет достоверный (в пределах общей вероятностности научных суждений55) выбор истинной теории. Однако отсутствие явного предсказательного преимущества одной из программ может привести к длительной и безуспешной «позиционной борьбе» между ними (особенно если затруднено сравнение «эмпирий», что как раз и характерно для «межкартинных» конкуренций). Не следует также забывать, что «пределы общей вероятностности» научных суждений бывают в некоторых случаях достаточно широки и выбор одной из теорий (тем более, если он осуществлен под сильным воздействием «культурного климата» эпохи) может оказаться временным. Так или иначе, конечным критерием того, что теория Т верно (в определенных пределах) отражает реальность, может служить лишь практика; для И-объяснения (и соответствующей астросоциологической теории) — практика контакта. Подчеркнем — именно практика контакта во всей его системности и многогранности, а не только практика коммуникации (последняя сама по себе не является критерием истины: как показано в главе IV, она может содержать в себе — и намеренные, и ненамеренные — элементы лжи).

    Для иллюстрации сказанного рассмотрим три примера И—Е-конкуренции из истории науки: ситуацию, сложившуюся в связи с обнаружением пульсаров, дискуссию о природе спутников Марса и проблему Тунгусского взрыва.

    Первый пульсар был обнаружен в 1967 г. аспиранткой профессора А. Хьюиша (Муллардская радиоастрономическая обсерватория, Кембридж, Англия) С. Дж. Белл при испытании новой радиоастрономической аппаратуры, которая в отличие от прежней могла улавливать радиоимпульсы небольшой длительности56. «Странность» этого источника привела к тому, что первой выдвинутой гипотезой оказалась И-гипотеза: зафиксированы сигналы ВЦ. Интересно, что это заставило исследователей засекретить работы, причем не столько даже по причине возможной сенсационности открытия, сколько из опасений «социально-психологического» характера. Полугодовая задержка с публикацией сообщения об открытии позволила установить существование еще нескольких пульсаров, а также отсутствие (во всяком случае, «явного») смысла в принимаемой последовательности импульсов. Это сразу резко понизило в глазах английских астрономов вероятность искусственной природы пульсаров, и они решились опубликовать сообщение об обнаружении нового типа космических радиоисточников57.

    Итак, в данном случае И-гипотеза, не успев еще развернуться в исследовательскую программу, вошла в противоречие с эмпирическими фактами и была отброшена. Строго говоря, подлинным основанием для такого решения послужили не сами факты, а их теоретическое осмысление — прежде всего вывод о малой вероятности одновременного обнаружения нескольких ВЦ. «Отсутствие смысла» в сигналах — момент, конечно, важный, но в известной мере вторичный, так как решался он на уровне «очевидности» (в принципе «текст» может быть закодирован в тонкой структуре отдельного импульса, а не в их последовательности). Дальнейшее изучение пульсаров пошло уже в рамках «нормальной» естественнонаучной конкуренции гипотез и программ — с быстро вышедшей на первый план гипотезой нейтронной звезды58.

    Научная гипотеза об искусственности спутников Марса была выдвинута в 1959 г. И. С. Шкловским59. Центральным доводом в ее пользу служило зафиксированное Б. Шарплессом ускорение Фобоса60, которое можно было объяснить, в частности, торможением его в верхних слоях марсианской атмосферы — при условии, что средняя плотность этого спутника составляет около 10-3 г/см3. И. С. Шкловский рассмотрел и другие возможные объяснения этого ускорения (приливное, электромагнитное и т. д.) и счел их неудовлетворительными. Поскольку же спутник с плотностью, меньшей чем 10-1 г/см3, достаточно быстро был бы разрушен притяжением Марса, оставалась «только одна возможность — считать Фобос полым. Но естественное космическое тело не может быть полым. Значит, Фобос (так же как и, по-видимому, Деймос) — искусственный спутник Марса»61, который был некогда создан марсианской цивилизацией, к настоящему времени погибшей.

    Несколько позднее В. А. Бронштэн62 отметил еще две «странности» спутников Марса, говорящие в пользу их искусственной природы. Это прежде всего характер их орбит — круговых и лежащих почти точно в плоскости марсианского экватора. Поскольку столь небольшие спутники, скорее всего, должны быть захваченными астероидами, «регулярный» характер их орбит (понятный для больших спутников, образовавшихся в одно время с планетой) не находит себе объяснения. Заметим, что это противоречие не разрешено и по настоящее время: размеры, внешний вид и физические свойства Фобоса и Деймоса (хорошо установленные при полетах космических станций «Маринер» и «Викинг») говорят об «астероидной» природе спутников, а характер их орбит — о том, что они должны были образоваться около Марса63. Кроме того, Фобос имеет самый короткий из всех спутников планет период обращения —в 3,5 раза меньший, чем марсианские сутки. Это также «нетипично» для естественных спутников.

    Во «вненаучной» литературе предположения об искусственности спутников Марса высказывались и ранее. Так, Дж. Хирд в 1950 г. предположил, что это — космические платформы, запущенные марсианами с целью обеспечения межпланетных полетов64, но свою гипотезу никак не обосновал. Есть загадки и в истории открытия этих спутников. Хорошо известно «предсказание» Дж. Свифта65; менее известен, но не менее интересен тот факт, что в грузинской традиции, восходящей к середине XVI в., весьма точно (значительно точнее, нежели в «Путешествии Гулливера») описан один из параметров орбиты Деймоса: «...На небе этой звезды [т. е. Марса] находится еще одна звезда, длина орбиты которой равна 50 280 эджи... (1 эджи равен примерно 3 км), а радиус, соответственно, — 8006 эджи, что равно примерно 24 019 км (современное значение равно 23 506 км)»66.

    И. С. Шкловский, выдвинув свою гипотезу, предложил и «решающий эксперимент» для ее проверки — фотографирование спутников Марса с близкого расстояния. Если они представляют собой искусственные конструкции, то, очевидно, могут быть опознаны как таковые на достаточно близком расстоянии даже просто «на взгляд». Так ли это на самом деле — сказать трудно; по-видимому— не всегда так (выше мы отмечали, что объект, преобразованный в одной системе деятельности, может выглядеть непреобразованным — в другой). Не случайно К. Саган предположил, что спутники Марса могут являться астероидами, искусственно переведенными на околомарсианские орбиты — т. е. представлять собой «функционально» искусственные объекты67. Но определенность «решающего эксперимента» произвела впечатление на исследователей, и главное — он был осуществим в относительно близком будущем. Возможно, что именно по этой причине особой теоретической конкуренции И- и Е-программ здесь не наблюдалось. Правда, некоторые астрономы пытались объяснить аномальное ускорение Фобоса естественными причинами68 либо переоценить данные о его наличии и величине69, но скорее в плане «обычных» исследований, нежели в плане конкуренции с И-программой. Способ решения задачи выбора объяснения был дан — оставалось лишь подождать, когда он будет реализован.

    И действительно, космические аппараты «Маринер-9», «Викинг-1» и «Викинг-2» получили качественные изображения спутников, которые ясно показывают, что это — естественные тела, внешне подобные астероидам. На этом И—Е-дискуссия закончилась, и из очередного издания книги «Вселенная, жизнь, разум» И. С. Шкловский исключил главу об искусственности спутников Марса.

    К настоящему времени Фобос и Деймос исследованы весьма подробно70. Ускорение Фобоса оказалось вполне реальным, хотя и составляющим лишь около одной трети от величины, определенной Шарплессом. Причины его не вполне ясны, но, вероятно, они имеют приливный характер71. Хотя возможность чисто «функциональной» искусственности марсианских лун полностью не исключена, она уже не стимулирует исследований, так как ничего не предсказывает. Тем не менее детальное изучение Фобоса и Деймоса с помощью посадочных аппаратов (технически вполне возможное) может привести и к некоторым неожиданностям. В данном случае И-программа перешла в «латентную» стадию существования, но при определенных обстоятельствах она может и «активизироваться».

    Наиболее развитую форму конкуренция «искусственной» и «естественной» программ приобрела в исследовании Тунгусского взрыва. Именно здесь она продемонстрировала свою продуктивность и способность серьезно стимулировать исследования «странного» феномена.

    Обстоятельства Тунгусской катастрофы описаны во многих работах72, поэтому мы не будем на них останавливаться и сразу перейдем к («логизированной») истории изучения этой проблемы. У истоков научного исследования проблемы Тунгусского взрыва стоял, как известно, Л. А. Кулик. В 20—30-е гг. он организовал ряд экспедиций на место взрыва и по относительно свежим следам катастрофы собрал важные сведения о ее обстоятельствах и последствиях. Л. А. Кулик в своих исследованиях ориентировался на гипотезу о железном метеорите, разрушившемся в плотных слоях атмосферы и выпавшем на землю группой из нескольких десятков тел73. Альтернативные Е-гипотезы (комета, облако космической пыли), принадлежавшие соответственно Ф. Уипплу и В. И. Вернадскому74, были (с точностью до известной в то время эмпирии) почти неотличимы от метеоритной гипотезы. Что-то они объясняли лучше, что-то хуже, но в конечном счете суть их сводилась к механическому удару космического тела о земную поверхность или о нижние слои атмосферы (именно это подразумевалось даже в тех случаях, когда терминологически речь шла о взрыве — теории взрывоподобного разрушения метеоритов еще не существовало). Подлинной альтернативой этой группе гипотез могло бы стать предположение И. С. Астаповича о том, что Тунгусское тело, пройдя перигей своей орбиты севернее Ванавары, снова ушло в космическое пространство; но от него поспешил отказаться сам автор75.

    В послевоенный период Е-подход к изучению Тунгусской катастрофы быстро двинулся вперед: Е. Л. Кринов применил для объяснения взрыва теорию кратерообразующих метеоритов, разработанную К. П. Станюковичем и В. В. Федынским. Предполагалось, что следы кратера скрыты болотом, и перед исследователями ставилась задача найти эти следы и остатки метеорита76. Однако параллельно (и даже несколько раньше) А. П. Казанцев выдвинул гипотезу о взрыве инопланетного космического корабля как причине Тунгусской катастрофы77, положив тем самым начало альтернативной И-программе, направленной в первые годы своего существования на обоснование воздушного взрыва ядерного характера.

    Сторонники «естественной» программы не согласились с этим предположением — и прежде всего с допущением воздушного взрыва. «Несомненно,— писали они, — что в первый момент после падения метеорита на месте «Южного болота» образовалось кратероподобное углубление. Вполне возможно, что образовавшийся после взрыва кратер был относительно невелик и вскоре... был затоплен водой. В последующие годы он затянулся илом, покрылся слоем мха, заполнился торфяными кочками и частью зарос кустарниками. Уцелевший на корню сухой лес наблюдается не в центре катастрофы... а на внутренних низких склонах сопок, окружающих впадину»78.

    В результате работ экспедиции Комитета по метеоритам АН СССР, посетившей Подкаменную Тунгуску в 1958 г., было, однако, установлено, что взрыв Тунгусского космического тела (ТКТ) действительно произошел в воздухе и что относить его к обычным кратерообразующим метеоритам несколько преждевременно79. Хотя для объяснения этого обстоятельства и были сразу предложены две гипотезы — баллистическая (согласно которой разрушения в тайге произведены ударной волной быстро двигавшегося и разрушившегося в атмосфере тела)80 и химическая (взрыв химически активного космического тела)81, ассимилировать факт воздушного взрыва Е-программе оказалось непросто. Тем не менее в 1960 г. появилась детально разработанная гипотеза теплового взрыва; в соответствии с которой причиной взрыва Тунгусского тела могло явиться резкое торможение его в плотных слоях атмосферы. Это, в свою очередь, способствовало возрождению кометной модели ТКТ82.

    Разумеется, и у гипотезы теплового взрыва были свои трудности, в частности, необходимая для такого взрыва высокая скорость Тунгусского тела (40—50 км/сек) не была независимо обоснована. Кроме того, Е-программа лишь ретроспективно объяснила надземный характер взрыва, тогда как И-программой он был предсказан (а значит, на этом этапе прогрессирующий характер сохраняла вторая). Именно необходимость противостоять давлению «искусственной» программы заставила исследователей, строивших свои модели в «естественной» теоретической онтологии, перейти от идеи обычного метеорита к идее теплового взрыва в воздухе ледяного ядра кометы. Исходная гипотеза Е-программы была в результате этого преобразования заменена на другую, лучше отвечавшую твердо установленному факту — воздушному взрыву ТКТ.

    В то же время А. В. Золотов привел ряд доводов в пользу предположения о том, что Тунгусское тело взорвалось за счет своей внутренней энергии — возможно, ядерной83. Первая часть этого предположения (взрыв за счет внутренней энергии) отвечает и гипотезе А. П. Казанцева, и гипотезе К. П. Флоренского о химическом взрыве. Но идея химического взрыва так и не была развернута в Е-программе; ее быстро вытеснила концепция теплового взрыва (в сочетании с представлением о значительном вкладе ударной волны в общую картину разрушений). По этой причине некорректное, вообще говоря, размежевание «И-программа — „внутренний" взрыв» — «Е-программа — взрыв за счет энергии движения» было (и пока остается) достаточно определенным. Вторая часть предположения А. В. Золотова — ядерный характер взрыва — строго говоря, также не влечет за собой допущения только искусственной природы ТКТ84. Е-программа могла бы в принципе ассимилировать и такую возможность85 — во всяком случае, этот момент не может считаться решающим для И-гипотезы: ничего специфически искусственного (за исключением того, что «подобных процессов в природе мы не знаем») в нем нет. Тем не менее исследователи, работавшие в рамках обеих программ, рассматривали вопрос о природе взрыва как центральный и сосредоточили на его изучении значительные усилия. В результате можно считать достаточно твердо установленным, что причиной Тунгусского взрыва не являются известные нам (практически или теоретически) ядерные реакции деления, синтеза или аннигиляции. Все они оставили бы в почве и растительности вполне доступные для обнаружения следы, однако эти следы отсутствуют86. Иными словами, первоначальная гипотеза Казанцева в этом аспекте опровергнута. Вместе с тем ряд особенностей Тунгусского взрыва (повышенный фон радиоактивности почвы и растений в окрестностях эпицентра; термолюминесценция горных пород; некоторые биологические аномалии) сближает его с ядерными взрывами, хотя и не дает оснований для какой-то конкретной идентификации87.

    Подчеркнем еще раз: вопрос о природе Тунгусского тела не тождественен вопросу о природе Тунгусского взрыва (хотя, разумеется, они связаны). В принципе даже космический корабль может упасть на Землю подобно обычному метеориту, образовать кратер (при достаточно значительной массе и скорости) и не вызвать никаких «подозрений» у исследователей. В подобном случае вероятность установления искусственной природы такого псевдометеорита невелика (поскольку предварительный «критерий странности» исключается). Специфика И-объекта, как мы знаем, заключается прежде всего в его социокультурной обусловленности, «осмысленности»; естественные же компоненты искусственного явления (например — физические принципы работы двигательной системы корабля) сами по себе мало о чем могут свидетельствовать. Парадокс в том, что даже если бы в дополнение к надземному характеру Тунгусского взрыва удалось доказать его ядерную природу (а именно к этим двум моментам по существу и сводилась первоначальная гипотеза А. П. Казанцева), это не означало бы строгого доказательства искусственной природы Тунгусского тела.

    Таким образом, изучение физических характеристик Тунгусского взрыва, проводившееся в рамках противоположных исследовательских программ, позволило уточнить его параметры, но само по себе не дало возможности для выбора между Е- и И-гипотезами. В этом плане интересный с методологической точки зрения шаг вперед сделал Ф. Ю. Зигель88, поставив на основе анализа сообщений очевидцев вопрос о возможности маневра Тунгусского тела на конечном участке его траектории. Можно считать установленным (по объективным параметрам вывала и по относительно недавно собранным показаниям очевидцев), что непосредственно перед взрывом Тунгусское космическое тело двигалось почти точно с востока89. Ранние же показания очевидцев (собранные в 20—30-е гг.) одинаково хорошо подтверждают и южный (предложенный И. С. Астаповичем) и юго-восточный (принадлежащий Е. Л. Кринову) варианты траектории90. Ранние показания очевидцев имеют преимущества «свежести воспоминаний», меньших «ошибок забывания»; поздние — преимущества хорошо поставленной процедуры их сбора и определения наблюдавшихся параметров тела. Нет оснований отбрасывать какую-либо из двух групп показаний. Это противоречие может в принципе объясняться тем, что Тунгусское тело двигалось по сложной траектории, проекцию которой на земную поверхность даже в первом приближении нельзя аппроксимировать прямой. Однако восточный вариант траектории прослежен до реки Лены, что ставит под сомнение маневр по крайней мере этого тела. Не исключено, что в Тунгусской катастрофе участвовало несколько объектов, летевших по существенно различным траекториям (так как нигде, по-видимому, не наблюдался их совместный полет), но тогда следует по-новому оценить и все явление в целом91.

    Трудность определения траектории ТКТ заключается и в том, что для обоснования южного варианта привлекаются лишь показания очевидцев, а восточного — также и объективные характеристики вывала. Е-программа в принципе может либо игнорировать первые («психологически» это вполне оправдано), либо попытаться «освоить» возможность маневра, допустив некоторые особенности формы Тунгусского тела и характера внутреннего распределения масс. Очевидно, однако, что И-гипотеза объяснила бы факт маневра более «естественно» и «просто».

    Итак, в то время, как Е-программа направлена преимущественно на обоснование теплового характера взрыва Тунгусского тела, а также на поиск вызванных им химических аномалий в почве и растительности92, И-программа ориентируется на выявление «разумных» особенностей его движения, на общую «осмысленность» всего явления. В целом же легко заметить, что наличие двух противоположных исследовательских программ серьезно стимулировало исследования Тунгусского взрыва и способствовало более глубокому его изучению, чем это могло иметь место в условиях монопольного господства одной из них.

    Почему же именно Тунгусская катастрофа привлекла внимание с точки зрения возможной искусственности взорвавшегося объекта? И почему это произошло только в 1946 г.? Оценивая ситуацию ретроспективно, можно выделить два центральных момента: большая мощность взрыва (сравнимая с мощностью взорванных в 1945 г. первых атомных бомб), а также сохранность деревьев в эпицентре, свидетельствующая о надземном характере взрыва93. Первое основание И-гипотезы оказалось в известной степени ложным (в рамках теории кратерообразующих метеоритов оно получает убедительное объяснение, но сама эта теория была создана лишь год спустя); второе стало решающим на первоначальном этапе конкуренции программ. Иными словами, внимание исследователей привлекли как странность явления, отличие его от аналогичных естественных процессов (при падении метеорита либо нет мощного взрыва, либо есть заметный кратер), так и сходство его с освоенными земной техникой ядерными процессами.

    Не случайно, однако, оба эти момента были в конечном счете объяснены и в рамках Е-программы: сами по себе они недостаточны для утверждения искусственной природы ТКТ. В условиях, когда предметный анализ объекта затруднен, информация о его сущности может быть получена прежде всего из анализа поведения объекта. Вопрос о маневре Тунгусского тела и есть вопрос о такой форме поведения, которая может (и — не исключено — должна) быть присуща космическому зонду и принципиально не может быть присуща ни метеориту, ни комете.

    В отличие от искусственного объекта космический зонд, снабженный «интеллектуальными роботами», должен обладать некоторой «сверхфункциональной» самостоятельностью поведения. В большей степени это, разумеется, характерно для подлинного — социального — субъекта. Последний в определенной мере свободен — т. е. способен сделать сознательный (и непредсказуемый даже вероятностно94) выбор из ряда имеющихся возможностей. По этой причине поведение объектов, непосредственно или опосредованно управляемых социальным субъектом, можно анализировать не только в аспекте соответствия его «заданной» функции, но и в аспекте свободы, непредсказуемости выбора. Простой зонд, следующий в своем поведении более или менее «жесткой» программе, ближе в этом отношении к искусственному объекту, но и у него есть своя специфика — функционирование в отрыве от создавшей его социокультурной системы. Вопрос о космических зондах как одном из возможных средств контакта КЦ весьма интересен и слабо разработан; именно к нему мы обратимся в следующей главе.


    Содержание

    Главная | О сайте | Наши проекты | История | Старые хохмы | Прочее | info@voroh.com
    © 2013 Voroh.com All Rights Reserved